Маркевичу оставалось одно — достать спички. Хорошая глянцевая бумага, на которой были напечатаны инструкции, не хотела гореть, красные кружочки медленно чернели. Сплющенный немецкий танк «Т-1», с двух сторон охваченный витками огня, наконец поддался, шатающееся орудийное дуло надломилось, лопнула изнутри башенка, бумажные гусеницы свернулись, превратились в пепел. Маркевич вдавил каблуком в сухой дерн подвелюньской межи шелестящие, хрупкие, обгоревшие листки.

В ту ночь Ромбич, как обычно, засиделся до двух. Лещинского не было — он сопровождал Рыдза на какое-то совещание. Ромбич его не дождался, он устал сверх всякой меры. С полчаса он неподвижно лежал в постели, в голове его путались обрывки донесений, инструкций, приказов о дислокации, изданных за последние несколько дней. Он медленно засыпал, и преследующие его образы приняли странные, почти зримые формы. Когда отправили эту бумагу о приведении войск в боевую готовность? Перебазировка на полевые аэродромы закончена еще в понедельник, но разве отряд бомбардировщиков?.. Фридеберг должен получить группу «Любуш», кажется, он ее уже принял. Хорошо, что я поручил Слизовскому следить за Кноте…

В этих сбивчивых воспоминаниях служебная бумажка ассоциировалась с каким-то еженедельником для детей, бригада бомбардировщиков была Первой бригадой, Фридеберг обнимал женщину, женщину по имени Нелли. Глаза у Ромбича были полуоткрыты; он отчетливо видел за оконным стеклом расплывчатые контуры садового каштана.

Зато его не терзали никакие страхи. Будет, не будет, когда будет — этот кошмар как раз сегодня его не преследовал. Потом он уснул так, будто спокойно, бесстрастно рухнул в пропасть; его состояние было ближе к обмороку, чем ко сну.

Ромбича приводили в чувство, пожалуй, минут пять. Уже сидя на стуле, полуодетый, он наконец понял, что ему говорят ординарец и маленький поручик: «Война!»

Быть может, секунды две это слово сверлило его сердце. Когда Ромбич встал и притопнул, чтобы получше наделись сапоги, когда сделал три шага до ванной, он был совершенно, до неправдоподобия спокоен. «Как бегун, волнуясь, мнется на старте, но при звуке выстрела бесстрашно срывается, увлеченный, уверенный e себе», — восхищался собой Ромбич, глядя на дрожащие руки маленького поручика, которому не сразу удалось напялить на голову конфедератку.

Он, разумеется, спешил. Маленький поручик не больно много знал. А Ромбичу не терпелось, он хотел своими глазами пробежать первые донесения, уже по лученные в штабе; подобно режиссеру, который осуществляет постановку сложного спектакля, он торопился увидеть свои многонедельные труды, указания, окрики претворенными в сценическую действительность.

Справа, за жилыми кварталами, еле брезжил рассвет. Город темный и пустынный. Забавно, они не знают, что это уже произошло. Не знают, что вместе со своими домами, перинами, предрассудками, страстями они переплыли в другой, никому не известный мир. Спят, дураки, а их жалкие жизни галопом несутся навстречу неведомой судьбе.

Из этой мысли родилась следующая: «Приходит мое время». Те, что спят там, разве они знают, в чьих руках их судьба? Он придал своему лицу суровое, беспощадное выражение, нахмурил брови, сощурил глаза, поджал губы. Он не обещает им легкой жизни в будущем.

Он многого от них потребует. И Ромбич поторопил шофера.

Штаб на Раковецкой улице, в окнах красноватые отблески карманных фонариков. Ромбич взбежал на второй этаж. Лещинский уже был на месте: сидел за письменным столом бледный, дрожал, так что зуб на зуб не попадал. Три офицера носились по комнате, а один только что хлопнул дверью, растолкал остальных, вытянув руку, подошел к письменному столу и крикнул:

— Хойницы! Хойницы!

Ромбич тоже рванулся к столу, но тут же вспомнил о роке, который он воплощает, и остановился:

— Майор, что тут за бордель? Почему вы не рапортуете начальнику? Что означает этот…

Он собирался все это процедить сквозь зубы, но кончил почти визгом. Лещинский, заикаясь, крикнул:

— Смирно!

Офицеры замерли. Ромбич прошел в кабинет, Лещинский следом за ним. Он еще не оправился от пережитого страха и бессвязно докладывал:

— В четыре сорок пять, аэродромы в Кракове, Коньском, Вжесне, Грудзёндзе… Потери в живой силе, восемь самолетов сгорело в ангарах… Теперь Хойницы…

— Как это сгорело? В ангарах? А приказ о перебазировке?.. Полевые аэродромы?

Лещинский не знал. Его испуганный вид возбуждал в Ромбиче все большую ярость, он начал кричать:

— Почему беспорядок? Почему на первом этаже не опущены шторы? Что за беготня? На передовую захотели?

— Так точно, так точно! — У Лещинского дрожали ноги. — Честь имею доложить… ввиду опасности налетов… может, в убежище?

— Чепуха! Кру-гом… марш! Подать сюда карту, схему обстановки!

Лещинский, пятясь, сделал два шага, дверь распахнулась, появился какой-то капитан: