— Тебе совсем не нужно это делать, за что же дворникам деньги платят? Бинтики, перевязочки — это я еще понимаю…

Нет, он ничего не понимал. Видя, как его профессия, состоящая в том, чтобы разрешать споры между независимыми конкурентами в промышленности и торговле, становится чем-то вроде нотариальной конторы, регистрирующей заключение договоров между концернами, Виктор не представлял себе, что образ жизни этих счастливцев, которым при существующем строе совсем не нужно отдавать всю свою жизненную энергию за кусок хлеба, неминуемо рухнет, что этим счастливцам придется в один прекрасный день увидеть перед собой зияющую пустоту и что лишь кое-кто из них найдет счастье в этой пустоте.

Он ничего не понимал. Не понимал, что жизнь, какой он ее знал, похожа на огромную и гладкую наклонную стену. У подножия ее копошится необозримое скопище людей. Сильные расталкивают и душат слабых, по их спинам, животам, головам взбираются все выше, цепляются за гладкую стену. Вглядываясь в манящую их вершину, обливаясь потом, они поднимаются на несколько сантиметров, на метр, но одно неосторожное движение — и они стремглав летят вниз, снова попадают в кучу копошащихся тел. Ну а те, кому все же удалось доползти и ухватиться за вершину, подтягивают на руках ослабевшее туловище и заглядывают по ту сторону…

Понимала ли это Анна? Несколько месяцев назад ей попали на глаза предсмертные строки Лесьмяна [35] . Странное стихотворение, из тех, что стоят на трудноразличимой границе между шедевром и халтурой. Ее все время преследовали его навязчивые строки:

Нет, то был голос, только голос, Лишь голос — больше ничего.

Анне казалось, что поэт удивительно точно выражает и ее собственное настроение, и она даже черпала в этих строках какое-то грустное утешение. Так больному приносит облегчение, хотя и воображаемое, название болезни, которая его мучает. Только предвоенная лихорадка стерла из памяти Анны эти строки. Нет, Анна не понимала, а может быть, понимала, но только чуть-чуть. Меньше даже, чем Лесьмян.

Было бы неправильно утверждать, будто ее энтузиазм — это следствие повседневной тоски. Не разбираясь в политике и не любя ее, Анна презирала Гитлера по многим причинам. Он был удивительно вульгарен — эти усики, этот нос, этот лоб! Все, что он провозглашал, было направлено против полузабытых истин, почерпнутых еще в шестом и седьмом классах из «Антека», «Хама», «Михалека» [36] . Как бы Гитлеру назло, Анна стала афишировать свою близость с университетскими подругами-еврейками. Отец Анны был известным врачом, и она никогда не знала лишений, но с детства усвоила: надо стыдиться того, что другие люди бедствуют. А Гитлер призывал к уничтожению бедных, слабых и гонимых. Его проклятия и угрозы помогли ей понять, как горячо она любит свою страну, эту плоскую, однообразную, отсталую и убогую Польшу. Сперва она стыдилась этого чувства. В ее среде издавна считалось признаком хорошего тона вообще скрывать свои чувства и уж, во всяком случае, не распространять их на серую, нищую родину. Пусть этим занимаются капралы и кухарки — для них и стряпаются сентиментальные, патриотические, халтурные фильмы. Потом чувство Анны так выросло, что она забыла о стыде. Каждое новое выступление Гитлера она воспринимала как прямой вызов ей лично. Впрочем, в сущности, так оно и было.

Освободившись от угрозы жалкого прозябания, Анна поддалась другой болезни, правда менее опасной. Ей стало казаться, что вся ее деятельность во всех этих ПВО и кружках медицинской помощи до смешного ничтожна перед лицом нарастающей угрозы войны. И может быть, именно поэтому, когда одна знаменитость из числа знакомых Виктора, сама Гейсс-Тарнобжесская, предложила организовать выступления в воинских частях, Анна дала согласие.

Долгое ожидание у Бурды, правда, сразу ее охладило. Обе ее спутницы без умолку болтали о каких-то бабьих делах — модах, ворожеях, о какой-то удивительной пани Мальвине, которая, по мнению Нелли Фирст, отлично разбирается во всем, даже в политике… Гейсс отмахивалась, говорила, что не верит.

Страшно неприятен был сам визит. Анна считала себя оскорбленной, причем ее самолюбие было уязвлено весьма ощутимым образом: выходит, она особа второго сорта и ей далеко до Фирст и Гейсс. Она дала себе клятву никогда не переступать порога приемной сановников. Бесполезность этой жертвы ее окончательно пришибла.

Но на другой день Гейсс позвонила, что все, мол, в порядке, и Анна обрадовалась. Виктор, разумеется, принял это известие весьма кисло. Она не очень стремилась разгонять скверное настроение мужа, но все-таки попробовала сыграть на его новой страсти и попросила объяснить ей причины возникновения кучевых облаков. Виктор сделал это, правда с меньшим, чем обычно, энтузиазмом. Его ошеломила поездка Риббентропа, он заикнулся было, что неплохо бы провести каникулы в Румынии. Анна возмутилась: уехать в такое время? Она привела в пример Бурду: он ведь не покидает свой пост.

Через два дня Анна вместе с труппой театра, в котором работала Фирст, выехала в одно из дачных мест под Варшавой, где в жалком лесочке был расквартирован какой-то полк. На двух грузовиках разместились актеры, декорации и костюмы. Фирст ехала в размалеванной серыми, зелеными и коричневыми пятнами штабной машине. Она прихватила с собой костюмершу и горничную. С аристократически-чопорной любезностью актриса пригласила Анну к себе в машину.

Нет, это путешествие не доставило Анне удовольствия. Фирст до такой степени чувствовала себя центром всего происходящего, что трудно было понять, что составляло главную цель путешествия — поднятие духа армии или демонстрация в новых, живописных условиях действительно выдающегося таланта актрисы.

В рассуждениях Анны была, конечно, и известная доля злорадства. Фирст распространяла вокруг себя какую-то раздражающую атмосферу женственности. Они проехали километров пятнадцать, и сухой августовский ветер покрыл их лица незаметным налетом пыли.

Фирст поминутно смотрелась в зеркальце и сокрушалась, что снова придется «делать лицо». Анна еще со времен увлечения парусным спортом отвыкла от преувеличенно благоговейного отношения к косметике, но тут и она заразилась заботами Нелли Фирст. У Анны горели щеки, но в присутствии актрисы она не отважилась даже попудриться и все время думала о том, как бы скрыться на пять минут, чтобы привести себя в порядок. Кроме того, серый костюм казался ей теперь слишком официальным, она злилась на себя за то, что надела спортивные туфли и что из-за этого была по крайней мере сантиметров на пять ниже Фирст.