Не успел.

Внезапно лес, уже целиком вынырнувший из предрассветной мглы, — черная полоса между серым полотнищем поля и светлеющим серо-голубым небом, — лес, молчавший вот уже два часа, взревел, взревел во всю свою ширь, взревел и закипел, взревел и загудел.

Лес ревел и гудел. Как раньше, но еще сильнее и ближе. Солдаты сорвались с мест, вскочили со дна окопа, припали к винтовкам. От гула разрывалась голова, шумело в висках. Маркевич схватился за бинокль — ничего, только пласты вспаханной земли и стерни поблизости, только черная полоса леса вдали. И гул, гул.

Артиллерия? Ни вспышки, ни воя, ни взрывов. Только гул. Сообщить капитану Потаялло? Зачем? Мертвый и тот проснулся бы.

Гул стоял, быть может, минуты две, и вдруг у правого края как будто начал затихать. Еще ревет центральная часть леса, но там, справа, лес только дрожит и словно подвывает сквозь зубы. И вот уже все пространство перед ними воет и дрожит, только в глубине осталось несколько очажков рева.

Кто-то дотронулся до его руки.

— Танки, пан подпоручик, танки. — Это Цебуля.

— Танки, танки! — несутся крики через окоп. Бинокль: серые пласты земли, черный лес, между ними, в гуще зарослей, — движение. Будто кусты лавиной двинулись вперед и в своем беге как бы потеряли округлость, стали угловатыми, низкими, прямоугольными.

— Атакуют цепью! — заорал Пискорек, стараясь перекричать этот рев. — Пан подпоручик!

Показался один, другой силуэт — шли люди в касках, с винтовками, пригнувшись.

— Это сторожевые посты! — Цебуля тоже орет, и Маркевич попросту выбивает винтовку из рук Пискорека.

— Танки, танки! — Пискорек перезаряжает винтовку, руки у него дрожат, а потом он отворачивается, винтовка летит на дно окопа, он делает шаг, словно собирается выпрыгнуть…

— Стой, мать твою!.. — Маркевич, сам того не замечая, бьет его по физиономии раз, другой.

— Танки! — бормочет Пискорек на дне окопа, брыкаясь ногами. — Доложить капитану…

Возле, окопа тяжело падает Михаловский. Он едва переводит дух.

— Не стрелять! — У Маркевича срывается голос. — Не стрелять без моей команды!

Танки, танки! Только бы не распускать нервы. Танки, всего лишь танки. Всего лишь танки. Он твердит эти слова, не зная, то ли вслух, то ли про себя. Всего лишь танки. Всего лишь, значит… Значит, их много, бесконечно много. Тогда, ночью, гудело сразу столько моторов, что ничего нельзя было понять. А всего лишь танки.

Танки. Первые уже видны без бинокля. Как они мчатся, как мчатся! За ними дым, в его темно-сером ореоле отчетливо видны их морды, угловатые, приплюснутые, как спичечные коробки. Какие-то горбы.

Значит, в лесу — и все-таки танки? Значит, глухой угол, далеко от главной магистрали, — и все-таки танки? Что теперь делать? Как полагается по уставу? Что говорил Потаялло? Залпами?

Солдаты держат винтовки. Не могут отвести глаз от ближних подступов. Только один из солдат поглядывает на командира, надеется на него, в нем видит спасение.

Маркевич лихорадочно вспоминает все сведения о танках, какие он приобрел в армии. Под Варшавой проводились учения, но седьмая рота тогда получала пулеметы. Потаялло объяснял ведь, объяснял два часа назад. Последний урок, самые важные наставления. Залпами. И еще что-то. Полное отчаяние — он не может вспомнить.

Маркевич заставляет себя говорить тише. Он весь вспотел, сжал кулаки, стараясь, чтобы голосу не передалась дрожь, сотрясавшая все его тело, чтобы слова не вырывались так быстро — быть может, тогда их хватит на более долгий срок, — и выдавил из себя:

— Прицел сто пятьдесят. Огонь по моей команде, залпами. Приготовить гранаты.

Танки, как спичечные коробки, плоские спереди. Растут эти коробки и — странно — удлиняются. Как коробки, поставленные горизонтально, но боком.

Сколько их? Надо считать, надо считать. Рапорт. Время — пять часов одиннадцать минут. Шесть минут войны. Один, три, восемь. Там, в пыли, еще пять, там…

Они удлиняются. Видно, как сзади у них вырывается дым, взлетают мокрые комья бурой земли. Коробочки удлиняются, меняют направление. Теперь они справа.

Они идут не на них, а на Шургота. Чувство облегчения? Облегчения и страха одновременно. Напряженный, дрожащий Маркевич раньше не испытывал страха. А теперь испугался: как справятся соседи, боязно за них; так бывает в театре, когда смерть угрожает герою пьесы. Бинокль. Видна желтоватая полоска окопа. Триста метров, не больше. В грохоте, который висит над ними, появилось нечто новое — будто кто-то провел карандашом по редкой гребенке. И еще что-то беловатое, как дыхание в морозное утро, только быстрое, отрывистое.