— О’кей, поточнее: что это значит конкретно?

— Это значит, что у него были две девушки за этот год. Первая — идеальная. Тихая, почтительная, хорошенькая. Смотрелись как ангелочки.

— И что случилось? — спросила я.

— Как-то позвонили его родители и спросили, что за псих наш сын, что так грубо поступил с их дочерью.

— Грубо — это как?

— Обычным образом. Она была девственницей, и они слишком поторопились, без прелюдии.

— Случается, — сказала я.

— Но девочка утверждала, что когда она ему крикнула, что больно, он не перестал.

— Ну, тут я бы сказала: «Раньше надо было кричать».

— Я тоже так подумал — до второй девушки. Вот это была оторва. Настолько стерва, насколько первая ангелом была. Шлялась с кем попало, и все это знали. Она с Питером порвала — сказала, что он фрик. Сама-то она точно фрик: кожа, шипы и пирсинг, причем не просто напоказ. Она сказала, что он ей сделал больно.

— Что сказал Питер?

— Сказал, что не делал ничего такого, о чем она его не просила.

— А это что значит?

— Хотел бы я знать.

— Он тебе не стал говорить?

— Нет.

— А почему?

— Я думаю, дело в грубом сексе. Думаю, ему неловко об этом говорить, или то, что они делали, достаточно плохо, чтобы он подумал, будто я его сочту извращенцем. А он не хочет, чтобы я так думал.

Я не знала, что сказать, потому промолчала. Иногда ничего лучшего не придумаешь. А потом мне пришла в голову мысль, которую я решила высказать:

— Если ты любишь грубый секс, это еще не значит, что ты извращенец.

Он глянул на меня.

— Не значит, — повторила я и почувствовала, что краснею.

— Это не мое, Анита. Просто меня это не волнует.

— У каждого есть нечто свое, что его заводит, Эдуард.

— И грубость на тебя оказывает такое действие?

— Иногда.

— У ребенка, подвергшегося насилию, реакция может быть самая разная, Анита. Среди вариантов есть два таких: ребенок отождествляет себя с насильником и сам становится насильником, либо принимает на себя роль жертвы. Питер не принял на себя роль жертвы, Анита.

— Что ты хочешь этим сказать, Эдуард?

— Еще не знаю. Но его психотерапевт сказал, что он отождествляет себя и со своим спасителем — с тобой. У него, кроме насильника и жертвы, есть еще один вариант — ты.

— Это как это — у него есть я?

— Ты его спасла, Анита. Ты сорвала с него путы и повязку с глаз. У него только что был первый в жизни секс, а когда он открыл глаза, увидел тебя.

— Это же было изнасилование!

— Все равно секс. Можно притворяться, что это не так, но от правды не уйдешь. Пусть здесь главное — подчинение и боль, но секс остается сексом. Я бы об этом забыл, сделал бы так, будто этого и не было, но не могу. И Донна не может. И врач не может. И сам Питер не может.

У меня жгло глаза — нет, черт побери, не буду я плакать. Но мне вспомнился четырнадцатилетний мальчик — его насиловали перед камерой, а я должна была смотреть. Они тогда это сделали, чтобы я сделала, что они хотели. Показали мне, что если я откажусь, пострадаю не только я. Я тогда не смогла защитить Питера — спасла его, но поздно. Вытащила, но уже после того.

— Я не могу его спасти, Анита.

— Мы же его уже спасли — насколько это было возможно, Эдуард.

— Нет, это ты его спасла.

До меня дошло, что этой фразой Эдуард обвиняет и себя. Значит, мы оба не смогли его защитить.

— Ты был занят — спасал Бекки.

— Да, но то, что эта стерва сделала с Питером, все равно случилось. Это в нем, в его глазах. И я не могу ничего сделать. — Он сжал кулаки. — Ничего сделать не могу.

Я тронула его за руку — он вздрогнул, но не отодвинулся.

— Такие вещи не исправляются, Эдуард, — разве что в телевизионных комедиях положений. А в жизни — нет. Можно облегчить, смягчить, но устранить — нет. В жизни все не так просто.

— Я его отец — другого у него нет, по крайней мере. Если я не исправлю, кто исправит?

— Никто, — ответила я и покачала головой. — Иногда приходится мириться с утратой и жить дальше. Питер был травмирован, но не сломан насовсем. Я с ним говорила по телефону, я видела его глаза. Видела, что он становится личностью, и это личность сильная и хорошая.

— Ну уж. — Он засмеялся несколько резко. — Я его учу только личным примером, а меня хорошим не назовешь.

— Достойным.

Он задумался, потом кивнул: