— Это не способ. Мы не можем делать работу и нянчить младенца одновременно. Они чуть не убили нас троих: Ричарда, Жан-Клода и меня. А нас убить очень непросто, Эдуард. Эти ребята отлично знают дело, до жути хорошо знают. И ты хочешь, чтобы у Питера первая работа была против таких страшных противников?

— Не хочу, — ответил Эдуард. — Но у меня был выбор: брать его с собой или дать ему добираться самому.

— Ему шестнадцать, Эдуард. Ты — его отец. Ты сказал бы «нет» и заставил бы его послушаться.

— Я еще не женат на его матери, Анита. Я ему не официальный отчим.

— Он в тебе видит отца.

— Не тогда, когда не хочет.

— Что это значит?

— Это значит, что у меня иногда нет той власти, которую имел бы над ним его настоящий отец. Значит, что я всегда думаю: будь он мой с самого начала, был бы он такой же, как сейчас, или все же другой.

— Он сидит сейчас в холле, вооруженный. У него больше одного ствола и не меньше одного ножа. И носит он их так, что виден опыт. Чему ты его учишь, Эдуард?

— Тому, чему учит своего сына каждый отец.

— Чему же?

— Тому, что знает сам.

Я уставилась на него, понимая, какой тихий и растущий ужас написан у меня на лице.

— Эдуард, нельзя же делать из него твою копию в миниатюре!

— Анита, после того нападения он все время был напуган. Психотерапевт говорил, что обучение боевым искусствам, умению за себя постоять ему поможет. И помогло. Через какое-то время у него прекратились кошмары.

— Учиться умению постоять за себя — это совсем не то, что стоять сейчас там в холле и слушать. В его глазах уже нет прежней невинности. Нет… да хрен его знает, как назвать чего там нет или чего там не должно быть, но мне эта перемена знакома.

— Именно так смотрят глаза у тебя, Анита. И у меня.

— Он не такой, как мы, — возразила я.

— Он два раза убивал.

— Убил оборотня, который растерзал его отца и разорвал бы их всех. Убил женщину, которая его изнасиловала.

— Приятно думать, будто важна причина, по которой ты отнимаешь жизнь. Для чего-то, конечно, важна, но той перемене, которая при этом происходит в тебе, абсолютно на это плевать, Анита. Ты либо убиваешь и спишь спокойно, либо нет. Питера не мучает убийство, его мучает, что та гадина с ним сделала. Мучает факт, что он не смог защитить сестру.

— Бекки никто не насиловал.

— Слава богу, нет, но рука иногда ее подводит, ей все время надо упражнения делать. Пальцы работают не на сто процентов.

— Человек, который ее пытал, мертв, — сказала я.

Эдуард глянул на меня холодной синевой глаз:

— Ты его убила вместо меня.

— Ты как-то занят был.

— Да, я умирал.

— Но не умер.

— Был так к тому близко, как никогда раньше. Но я знал, что ты спасешь детей. И сделаешь все как надо.

— Эдуард, вот этого не надо.

— Чего именно?

— Не надо на меня переваливать часть ответственности за прерванное детство Питера.

— Анита, он не ребенок.

— Но он и не взрослый.

— Как ему вырасти, если никто ему не покажет, как?

— Эдуард, мы выступаем против таких опасных вампиров, с какими нам еще не приходилось воевать. У Питера просто не может быть еще такой квалификации. Не может быть того уровня, сколько бы ты его ни учил. Если ты хочешь, чтобы его убили — ладно, он твой ребенок, но я в этом не участвую. Не буду помогать тебе устраивать его гибель в дурацком мачистском обряде инициации. Не буду, ты понял? И тебе не позволю. Если ты не можешь его отослать домой, могу я.

— Как? — спросил он.

— Что значит как? Скажу ему, чтобы уматывал домой к этакой матери, пока его не ухлопали.

— Он не поедет.

— Я ему смогу показать, что его крутизны тут не хватает.

— Анита, не унижай его. Пожалуйста.

Вот это «пожалуйста» меня добило.

— Ты предпочтешь, чтобы его убили, чем чтобы унизили?

Эдуард проглотил слюну так шумно, что я услышала. И отвернулся, скрывая лицо — не слишком хороший признак.

— В шестнадцать лет я бы предпочел смерть унижению от любимой женщины. Ему шестнадцать, и он мужчина — не делай этого, Анита.

— Чего? Повтори-ка…

— Ему шестнадцать, и он мужчина. Не унижай его.

Я подошла к нему, зашла с другой стороны, чтобы он посмотрел мне в глаза:

— Я не про это.

Эдуард повернулся ко мне, и в его глазах читалась настоящая мука.

— Боже мой, Эдуард, в чем дело?

— Психотерапевт сказал, что такое событие, которое с ним произошло, как раз в момент пробуждения сексуальности, может оказаться определяющим.

— И что это значит?

— Это значит, что в его представлении секс и насилие полностью перемешались.