Шрифт:
— Добро пожаловать! — отозвался Терехов, пробегая черными глазами по мешкам. — Повезло, тебе, Степан Тимофеевич. И людей прибавилось, и кормежки.
— Товарищи, пирогов много — надо поделиться с соседними заставами, — объявил Степан.
Он действительно оживился, как ободряется военачальник, получив солидное подкрепление. И защитники склада повеселели. Заканчивались работы с проволочным заграждением. Гранкин учил Николку стрелять из пулемета. А Терехов рассказывал, отправляя на заставу мягкие лепешки:
— На войне всякое бывает… То даровой обед, то ни черта нет. Я однажды в казачьей станице купил гуся и три дня варил между боями. Три дня постился. Только разведу огонь, пристрою котелок — начинается тревога. Я за винтовку. Отгоним мамонтовцев — опять варить. Можешь себе представить, Степан Тимофеевич, так сырьем и доел того гуся.
— Это кожух, — говорил Гранкин, — сюда наливается вода для охлаждения пулеметного ствола. Вникай, ты малый шустрый. Понаберешься — вторым номером приму. А давно ли мы со Степаном тебя нянчили? Помню, ходили в подпасках. Разгоним в жару скотину, Ильинишна и засадит нас возле крикуна, чтобы самой поработать. Кричал ты, Николка, здорово. К голоду привыкал с трудом.
— Зато сейчас дубинкой слезу не выбьешь, — возразил мальчуган.
— Помучил ты нас! Купаться, правда, мы бегали. Привяжем тебя веревкой за ногу к раките — и на пруд. А вот с криком не было сладу. И кувыркались-то перед тобой и на головах ходили — ничего не помотало. Тогда изобрели способ… На колодце висела бадья. Посадили в нее малыша, точно в гнездышко, давай опускать и подымать. Затих плакса… благодать! Но в это время увидал нашу забаву Федор Огрехов. «Что вы делаете, разбойники!» — Мы с испугу бросились врассыпную, а бадья понеслась вниз — на верную твою гибель. Уж и не знаю, как удалось, Огрехову ее перехватить…
Близкий залп смахнул людей, будто метлой, в окопы. Один плотник в разорванной рубахе остался на бруствере.
— Дядя! — позвал Николка. Плотник не пошевелился. Он был мертв.
Из садов густо и шумно валила толпа мятежников.
— Приготовиться! — передал Степан по цепи и сам лег за пулемет.
Он слышал, как рядом Настя снимала с гранаты предохранительное кольцо.
— Нагни голову. Одной пулей двоих убьет, — сказал Степан.
И смутился. Впервые, совершенно неожиданно, он заговорил о ребенке, которого боялся и жалел… Настя поняла его, крепче сжала губы.
Степан, не оборачиваясь, отыскал ее теплую руку.
— Ничего… справимся с богатеями — поедем Настя, учиться!
— А ребенок?
Вопрос прозвучал слабо и неуверенно. Степан молча следил за передвижением врага.
— Ребенок! — повторил он укоризненно. — Да разве это помеха? У меня, может, у самого трое.
— Ох, батюшки! Правда?
Настя испуганно отстранилась. Она и не подумала о таком… Жила, маялась, а у него есть другая!
— Огонь!
Пулеметная дробь, винтовочная пальба, взрывы гранат слились в сплошном грохоте и треске. Усилилась стрельба у вокзала, на Сергиевской горе. Раскатилось «ура».
Степан откинул со лба волосы, оглянулся. Широко открытые глаза Насти смотрели в надвигающуюся ночь, полные грусти и решимости.
Глава сорок девятая
Мрачно, сиротливо выглядело опустевшее здание исполкома. В разбитые пулями окна воровато вползал рассвет.
Только в кабинете председателя было людно. Октябрев созвал начальников боевых участков, чтобы ознакомить с полученной директивой центра.
Голоса собравшихся звучали негромко. Люди хмуро и недоверчиво косились на дверь, словно в коридоре могла притаиться вражеская засада.
Степан вошел последним. Он рассматривал от порога напряженные, скрывавшие волнение лица товарищей, марлевые повязки на свежих ранах и оружие, которое сжимали закопченные порохом руки. Продкомиссар Долгих, в белой форменке черноморца, слегка придерживал забинтованную голову, будто опасался ее уронить. Кроме Сафонова с простреленной ногой, опустившегося на скрипучий стул, все продолжали стоять.
Октябрев, разбирая телеграфную ленту, прикидывал что-то в уме. Он лучше других знал критическое положение города и уезда. Тяжело было ему видеть отсутствие верных друзей, что шли с ним плечо к плечу через преграды. Не стало Иванникова, погибли доктор Маслов и военком Быстров, не вернулся с Ярмарочного поля Селитрин.
А сколько полегло рядовых бойцов! Мятежники расчленили осажденный гарнизон, изолировали очаги сопротивления. Но красноармейцы, рабочие, деревенская беднота упорно дрались за каждый дом, за каждый выступ на мостовой. Раненые не покидали строя. С минуты на минуту ждали помощи о/ соседних городов.
— Товарищи, — Октябрев обвел совещание твердым взглядом, — послушайте телеграмму из Москвы.
Он прочел:
«Необходимо соединить беспощадное подавление кулацкого левоэсерского восстания с конфискацией всего хлеба у кулаков и с образцовой очисткой излишков хлеба полностью с раздачей бедноте части хлеба даром. Телеграфируйте исполнение.
Предсовнаркома Ленин».