Степан повернул к складу, хмурый, сосредоточенный. Шел мимо окопов, занятых бойцами. Уже началась перестрелка в садах, что тянулись берегом Низовки до самой площади. Откуда-то сверху, нагнетая воздух, ударил бомбомет.

Подошла Настя с карабином в руке.

— Окопы надо углублять, — сказал Степан, — колючая проволока требуется… Встретим твоего милого по всем правилам! — жестко добавил он, едва ли сознавая, как больно ранит ее сердце.

Он готовился к упорству и беспощадности. Страшная гибель Быстрова предостерегала его от новых промахов и легковерья в смертной схватке с врагом.

Настя отправилась исполнять поручение. Она любила Степана теперь еще больше за великую преданность человеческой дружбе. Ефим перестал для нее существовать. Вчера она мучилась и горевала, что у ребенка не будет отца, а сейчас видела в этом счастье.

Из коленчатого рва опять полетела на бруствер земля. Люди подносили бревна, камни, мешки с песком. Степан примечал фронтовиков старой армии, красноармейцев, прибывших домой после ранения — те не подведут. Жердева по-матерински обняла Матрена. За спиной солдатки висела тяжелая винтовка системы «Гра», стрелявшая медными пулями.

— Сахарину привез, — сказал Степан.

— Не забыл! — всплеснула Матрена руками. — Как же детям отправить?

— Я оставил матери, не беспокойся. Осунувшееся лицо женщины засветилось тихой радостью:

— Спасибо… век буду помнить!

Утром стрельба возобновилась на всех участках. Пользуясь малочисленностью гарнизона, группы мятежников просачивались в город и внезапно нападали на заставы с тыла. Так удалось Клепикову овладеть мостом через Сосну. Хлынувшие из Беломестной унтера перекололи чекистов Сафонова и закрепились на Сергиевской горе. Среди дня они проникли на мыловаренный и спирто-водочный заводы, штурмом взяли баррикады у вокзала. Нарушилось единство и огневое взаимодействие осажденных.

На площади возле склада появился здоровенный мужик в летней поддевке. Опустил на булыжник приклад ружья, невозмутимо справил нужду.

— Своих ищешь? — спросили из окопа.

— Искал своих — попал к вам, — отозвался Петрак. — Да плевать мне… Все равно до завтра ваши кости собаки успеют обглодать. Никуда не выскочите! Кругом обложено! Скоро немцы с Украины придут…

— А если бронепоезд начнет обкладывать? Ведь придет такая штучка, с шестидюймовыми гостинцами!

— Ваш бронепоезд придет после дождика в четверг… Да и то, ежели большаком. Чугунку мы разобрали.

Петрак помолчал и хвастливо добавил:

— Начисто перебьем, не хуже военкомовского отряда… Ворон кормить!

Из окопа выстрелили.

Петрак застегнулся. Крикнул, злобный, криворотый:

— Палить в белый свет и дурак сможет! Ты выдь сюда, на штычок!

На бруствере вырос Франц. Петрак тотчас укрылся за фонарным столбом, поджидая. Он подпустил мадьяра поближе и выкинул черный, смазанный салом штык. Франц отскочил, удивленный проворством бывшего хозяина.

Завязался поединок. Степан вначале хотел удержать Франца от бессмысленного риска, но потом, возмущенный наглостью бандита, молча следил за боем. Защитники склада волновались, иные поощряли товарища советами.

Франц не отгонял Петрака от столба. Он нападал то с одной, то с другой стороны — ему только штык занести. Между тем криворотый, отражая удары, каждый раз неуклюже поворачивался и выпрастывал винтовку. Это и решило участь кулацкого сынка. Мадьяр обманул его ложным взмахом справа, сделал стремительный выпад в левый бок, и враг пошатнулся… Поддевка зацепилась за столб, в сумке звякнули патроны.

И тут из ближайшего проходняка вымахнула подвода. Возница, стегая лошадь кнутом, катил через площадь прямо к линии обороны.

— Эй, поберегись! Куда кобылу-то ставить?

Перед онемевшими зрителями тряхнулась белобрысая макушка довольного паренька, сморщилось веснушчатое переносье… Степан узнал Николку.

«Вот еще на беду принесло», — подумал он и нахмурился.

Однако, поймав лукавый взгляд мальчишки, невольно ощутил ответную радость.

— К тебе ехал, братка… Сквозь огонь, кажись бы, пролез! — признался Николка.

— Ну, как там дома? — спросил Степан. — Все живы?

— Дома пока ничего… А за Бритяком не доглядели: погноил в копанях Феколкиного оврага столько зерна! Сейчас Марфа день и ночь самогон курит…

Бойцы окружили телегу. Николка развязал мешок и вынул большой поджаристый пирог.

— Хозяйка пекла унтерам… Да, вишь, отстала от бочки закуска!

Он сваливал на землю целые кули с лепешками. Тронул последний мешок, деловито заметил:

— Теперь чего ж? Вылезай! Кулакам, друг, я тебя не выдам.

Мешок зашевелился. Раздался вздох облегчения. Показалось красное, распаренное лицо. Гранкин! — вскрикнула Матрена. Гранкин свесил с телеги изувеченные ноги, заговорил, громко:

— Поклон вам от бедняцкой Жердевки! Не смотрите, что без ног. Немца косил, а уж беляков постараюсь. Терехов, скажи им — даром хлеб есть не стану, — обратился он к подходившему с заставы фронтовому приятелю, который заменил теперь убитого Селитрина.