Собор первым возвестил о занятии мятежниками центра города. Большой колокол, вылитый по специальному заказу Адамова на Валдайском заводе, рявкнул медной глоткой три раза. И тотчас зазвонили у Спаса, у Нового Николы, у Казанской, у Сергия Радонежского.

В полуночном небе, над пороховой гарью и человеческой разноголосицей, плыл торжествующий благовест. Он перекатывался на Сосну и Низовку, в окружающие слободы и деревни и множился ответным эхом сельских колоколов.

И хотя в городе еще слышалась стрельба, плотные двери домов раскрывались, выскакивали ликующие купчики, городская знать.

— Ми-ха-и-ла! Ми-ха-и-ла! — голосил из окна лысый старик, размахивая салфеткой.

— Оглушили чумовые, — Аринка осадила лошадь и повернулась в седле. — Кажись, Михаила кличут?

Клепиков погрозил в темноту плетью: — Николашкиного брата на царство выдвигают. Дескать, спокойнее будет иголками торговать.

Горели дома. Рыжее пламя растекалось по крышам, скручивая листы железа.

Со двора спирто-водочного завода мятежники выкатывали бочки, вышибали прикладами донья и, припадая, пили обжигающую девяностоградусную отраву. Пьяные лезли в цементированные подвалы, стреляли в бочонки, падали и захлебывались в лужах спирта.

Где-то в темноте Клепиков различил истошный голос Бешенцева:

— Я, братцы, не пьяный! Не глядите, что меня двое под руки ведут, третий ноги переставляет… Пьяный тот, который в грязи валяется, а свинья ему морду лижет… Разойдись, застрелю!..

Клепиков и Аринка проехали мимо здания почты, приспособленного осажденным гарнизоном под лазарет. Из окон второго этажа выбрасывали на булыжную мостовую раненых красноармейцев. Озверевшая толпа мятежников, улюлюкая плясала по их телам.

— Смотри, — указала Аринка, сворачивая на Казанскую улицу.

В церковной ограде забаррикадировалась горсточка красноармейцев. Патроны кончились., Бойцы отражали натиск унтеров штыками.

Клепиков, натянув поводья, наблюдал, как унтера через решетку ограды в упор расстреливали защитников города. Он улыбнулся Аринке:

— Я говорил… Повстанцы, продержавшиеся сутки, имеют все шансы на успех. В Москве нас разбили слишком рано… Я знаю природу человека. Ему, стервецу, нужно двадцать четыре часа на размышление. Потом он попрет!

И Клепиков представил себе, как завтра затрещат телефонные аппараты, зашуршат газеты…

«Слыхали? — заговорят в Москве, в Питере, по всей России, — Клепиков восстал!»

Аринка рассеянно смотрела на него. Живя с ним, она и не пыталась понять его., Слишком глубоко ошиблась она, когда полагала, что уход к мятежникам вырвет из ее сердца Степана. Напротив, еще больше теперь думалось о нем… Но думы были полны ненависти и, жажды мести.

Часто пробиралась дочь Бритяка в расположение красных, добывая, важные сведения. Проводила тайными лазейками отборных головорезов в тыл заставам и пулеметным гнездам. Это она решила участь переправы через Сосну, и, помогла овладеть баррикадами у вокзала. Однако взор ее был ненасытен, как у степной волчицы… Аринка повсюду, искала Степана!

— Не попадались, Ефим, жердевскиё? — спросила она, встретив в темноте брата.

— У склада, наверное… Склад ещё держится да застава на мосту через Низовку.

Ефим скривился, растерзанный, злой. Он завидовал удачам Клепикова.

Клепиков пришпорил коня, торопясь проехать площадь, за которой гремели выстрелы.

По площади сновали толпы мятежников. На фонарях качались повешенные. С криками и бранью тащили чей-то изуродованный труп. Аринка поскакала узнать.

— Сафонова поймали, — сообщила дочь Бритяка, вернувшись.

— Сафонова? — переспросил Клепиков, и в голосе его заклокотало сдерживаемое злорадство. — Хорошенькая дичь! Уже кончили?

— Волокут и рубят сечками, будто капусту. На Сергиевскую гору, сказывают, опять ворвался со своими чекистами! Да силенок не хватило. Сафонов-то вовсе хромой был, ранило его…

Клепиков снял картуз и, пригладив назад волосы, облегченно вздохнул.

Остатки гарнизона, под руководством Октябрева и Долгих, пробивались по Акатовской улице к вокзалу. У них еще действовало два пулемета. Когда один стрелял, бойцы перетаскивали другой на несколько шагов вперед и открывали огонь, подтягивая отставших.