Народ кинулся врассыпную… Степан, пряча наган, успокоил: — Товарищи! Надо бить гадов на месте, чтобы они не портили нам жизнь. Кто здесь председатель комбеда?

Пока бегали за председателем, Степан разыскал перепуганного начальника станции.

— Приготовьте, товарищ, весь подвижной состав. Сейчас из села Кирики привезут хлеб для Москвы. Работами по исправлению пути займусь сам. Связь с губернией имеется? Соедините меня по телефону с бронепоездом.

Он говорил спокойно, веско. Понимал, что в трудностях и упорстве рождалась новая жизнь. Сердце его хранило слово вождя о классовой борьбе при переходе от капитализма к социализму, и Степан готов был перенести тысячи затруднений и совершить тысячи попыток, а затем, если надо, приступить к тысяча первой.

— И косить, значит, можно? — спросил, подходя к Степану, седенький низкорослый старик,

— А как же? Непременно косить! Не для того нам революция землю дала, чтоб хлеб на ней губить! Табачок-то есть, папаша?

— Натрясу.

Они закурили. Старику, видимо, хотелось еще что-то спросить, он не отходил. Ему нравился этот голубоглазый, простой и смелый, неизвестно откуда взявшийся человек.

«Стоим—ни живы, ни мертвы, — думал старик, — слушаем, значит, усатого… Ведь под обух толкает, собака! А тут тебе — трах! И нету ничего… Дай бог здоровья эдакому молодцу!»

Он побежал за Степаном к телеграфному аппарату и вдруг спросил:

— Ты, добрый человек, чей же будешь? Из нашенских или приезжий?

— Жердевский.

Старик подошел вплотную, заглянул Степану в глаза и тихо, боясь ошибиться, прошептал:

— Не Тимофея ли сынок?

— Он самый.

— По обличию узнал! — с гордостью крикнул старик. — Мы с Тимофеем хаживали в чужие края… Косили донским казакам сено, обжигали под Воронежом кирпич, копали руду на Урале…

— Дядя Кондрат!

Степан вспомнил далекую зимнюю ночь. В избе потрескивает неровное пламя лучины. Стекла запушены толстым слоем инея. В трубе свистит ветер. На полатях, скучившись возле матери, жмутся ребятишки и просят хлеба. Ильинишна слезает с полатей и делает вид, что ищет хлеб. Но эта нехитрая уловка — отвлечь голодную детвору — не удается.

На большаке скрипят сани, доносится конский топот, простуженные мужские голоса… Кто-то, хрустя по тугому насту, бежит к избе. Вот он уже барабанит в дверь:

— Эй, отвори!

Ильинишна, перекрестившись, робко уходит в темноту сеней. Кто может ломиться к беднякам в такую пору?

Повертывает примерзшую к притолоке щеколду. В лицо швыряет колючей заметью.

И вот из мутной, обжигающей холодом ночи просунулись руки в заиндевевшем зипуне, в руках — коврига хлеба.

Ильинишна сразу ослабела, заплакала. Не закрывая дверей, вернулась к ребятам:

— Бог послал…

Только по весне, когда отец собирался снова в отход, к нему пришел бойкий мужик, в старой чумацкой шляпе, и признался, что хлеб занес он. Это был Кондрат.

Жил Кондрат бедно, но Тимофей считал его хорошим артельным работником и своим первым другом. Вместе батрачили, вместе несли тяжелую судьбу на край старости.

— Так вот, дядя Кондрат, — Степан вышел от телеграфиста повеселевший. — К нам на помощь рабочий полк идет. Давай, расшевеливай народ, пойдем кулаков потчевать.

И с тех пор Кондрат сделался незаменимым помощником Степана. На своей игреневой кобыле он ездил из деревни в деревню, разъяснял, куда везти хлеб, что делать с кулацкими агитаторами.

— Как тут у вас? — спрашивал Кондрат, останавливаясь у сельсовета.

— Да ничего…

— Ничего-то и у нас имеется. О деле сказывай. Товарищу Жердеву, Степану Тимофеевичу, на чугунку люди нужны. Отряжай человек двадцать с лопатами и ломами!

Когда путь был восстановлен, к станции подошел зеленый бронепоезд. Почти одновременно из Кириков прибыл хлебный обоз. Осип подбежал к Степану:

— Слыхал, что в Жердевке у вас произошло? Степан вынул изо рта трубку.

— Что? — бледность проступила на его загорелом лице.

— Ночью облава была, — продолжал Осип. — Мужиков ловили, которые не подчинились приказу Клепикова.

«Ну, так оно и есть, — Степан слушал не дыша, — беда на беду лезет…»

Осип тряхнул чубом, засмеялся:

— Во время облавы-то, значит, и навалились партизаны…

— Партизаны?

— А ты, видно, первый раз слышишь? Отряд Тимофея Жердева… Всех унтеров покрушили топорами.

Степан остановился, не веря своим ушам. Партизанский отряд Тимофея Жердева? Отца?

Но сердце уже стучало громко и радостно. Это была правда! Поднимались рассудительные мужики, отсиживавшиеся в хлебах. Дело шло к развязке.