— Запрягай! Поедешь со мной в город.

Николка запряг. Он опасливо косился на Марфу. Кнут держал поблизости, наготове. Идти в избу завтракать отказался.

«Пирогов наемся», — решил он про себя.

Первой тронулась Аринка, сидя на двадцативедерной бочке. Следом заскрипела телега. Николка вслух заметил:

— Не могли, черти, подмазать. Хозяева! Скрипи теперь восемнадцать верст…

С большака он решительно оглянулся и показал ненавистному дому кулак.

За деревней потянулись неубранные поля. Вызревший хлеб осыпался на корню. Черные стаи птиц с шумом поднимались от кнута Николки.

Чем ближе к городу, тем чаще встречались потравы. Целые загоны ржи, пшеницы и овса были вытоптаны скотом, примяты обозами. Здесь проходили банды мятежников.

И вот Николка увидел издалека тыловой эшелон этих банд. На берегу реки темнели густым лесом поднятые кверху оглобли распряженных повозок. Бродил табун стреноженных коней. Мужики, то ли не разобрав клепиковского приказа о наступлении на город, то ли с хитрецой, — чтобы не попасть в жаркое дело, — прихватили из дома ребятишек. Возле колес вертелись собаки.

Собираясь от безделья в круг, мужики поощряли драки подростков. А то и сами связывались бороться, дурачась и постепенно свирепея.

Из города доносилась перестрелка. Раскатистое эхо плыло по реке. Тягуче, нависло отдаленное «ура».

Аринка держалась стороной от мятежников. Одиночек она спрашивала:

— Далеко штаб?

«Ишь, сатана, Клепикова ищет», — догадался Николка.

Действительно, Аринка искала Клепикова. Она понимала, что То Степаном все кончено. После Москвы он был ей далек и страшен…

— Эй, братец, — крикнула Аринка. — Покажи, где штаб?

На крутизну бугра выскочил всадник, осадил взмыленную лошадь. Скривился, бледный, рыжеусый, в расстегнутой гимнастерке. Николка с трудом узнал Ефима.

— Что? Жена поколотила?! — засмеялась Аринка, слышавшая о неудачном налете унтеров на исполком.

— Зачем приехала? — выдавил Ефим сквозь зубы. — Хочешь быть штабной шлюхой? Хорошую девку до свадьбы из избы не вытянешь. А ты огонь и воды и медные трубы прошла… Кому такая нужна?

— От меня еще никто не отвертывался, — вызывающе огрызнулась Аринка.

Ефим стегнул лошадь плетью и ускакал. Он тоже разыскивал штаб.

Дорога потянулась низким берегом. В воду свешивались ивовые кусты, окуная жиденькие ветки. Николка остановился: рассупонился хомут. Спрыгнув на землю, мальчик быстро затянул супонь и собрался уже догонять Аринку, как услышал в кустах шорох. Кто-то негромко назвал его по имени.

Николка встрепенулся.

«Может, братка Степан» — подумал он, радостно холодея от невероятного предположения.

Оглянувшись вокруг, Николка подошел к ивняку. В зеленой листве мелькнуло грязное, исцарапанное лицо. Человек, должно быть, сидел на аемле. Но вот он подвинулся вперед, намереваясь выбраться из куста, и Николка отпрянул… Перед ним стоял безногий калека. — Гранкин…

— В город надо… к своим, — прошептал Гранкин запекшимися губами.

Питаясь колосьями и сторонясь всякого жилья, он изменился до неузнаваемости. Фронтовая гимнастерка потемнела и заскорузла на нем от пота и грязи. В глазах, воспаленных бессонницей, метались тревожные огоньки.

Николка растерянно топтался, потирая одну босую ногу о другую, встряхивал белесыми вихрами. Он вспомнил, как в ночном отец говорил:

«Беду нашу, Лукьян, город решит…»

Бросился к лошади, завернул ее поближе. Помог Гранкину взобраться на телегу, прикрыл зипуном, взятым на случай дождя. Сунул руку в ближний мешок, отломил кусок теплого пирога. — Ешь!

— Спасибочко…

Аринка оглянулась с бочки, крикнула, чтобы не отставал. Подоткнув под себя вожжи, она прихорашивалась, оправляя на смуглой шее голубой платок. Возле нового парома, запруженного мятежниками, показался верхом на золотистом Биркинском жеребце, в сопровождении свиты бородачей, Клепиков.

Пользуясь суматохой, Николка въехал на паром. Вот качнулся под ним дощатый настил, заплескалась пенистая вода. На противоположном берегу ждали подводы с ранеными. Переправившись, мальчишка стегнул лошадь, колеса замесили растоптанный грунт. Пешая толпа отстала.

Стрельба приближалась. Где-то у вокзала пели красноармейцы. Песня, нарастая, уходила ввысь вместе с пороховым дымом.