Если Энсо Ривера сломает лошади ногу, это будет означать ее уничтожение. Если он переломами доведет владельцев до паники и они заберут уцелевших лошадей, то сама конюшня будет уничтожена.

Алессандро сказал, что его отец послал коробочку как обещание того, что он может сделать.

Если он будет ломать ноги лошадям, он действительно уничтожит конюшню.

Но не так-то легко сломать лошади ногу.

Факт или блеф?

Я покрутил в пальцах маленькую искалеченную лошадку. Так и не придя ни к какому решению относительно ее смысла, я решил, что, по крайней мере, есть смысл превратить в факт мой собственный блеф, и написал подробный отчет о похищении, разукрасив его всеми подробностями, какие только удалось вспомнить. Деревянную лошадку в коробочке снабдил кратким объяснением ее вероятного значения. Потом запечатал все это в плотный пакет, написал на нем освященные веками слова: «Вскрыть в случае моей смерти», вложил его в большой конверт с сопроводительным письмом и отправил своему лондонскому адвокату с главного почтамта в Ньюмаркете.

–  Ну-ка повтори, что ты сделал?
– воскликнул отец.

–  Взял нового ученика.

Он в ярости бросил взгляд на бинты, веревки и железки, которыми был привязан к кровати. Только то, что эти якоря держали его, помешало ему выразить не словами, но действиями охватившее его негодование.

–  Ты еще не дорос до того, чтобы набирать учеников. И вообще, это не твое дело. Слышишь?

Я повторил свою выдумку, будто Энсо хорошо платит за привилегии Алессандро. Сообщение проникло сквозь стену раздраженной нервозности, и вольтаж ощутимо снизился. Появилось задумчивое выражение и, наконец, недовольный кивок.

Он знает, понял я. Знает, что конюшня вскоре будет остро нуждаться в наличных.

Я прикидывал, можно ли попробовать обсудить с ним эту тему: мы никогда ничего не обсуждали с ним за всю нашу жизнь - он говорил мне, что делать, и я подчинялся или нет, вот и все. Это вообще был его стиль, он обращался так и с большинством владельцев лошадей. Все в той или иной степени благоговели перед ним, а некоторые даже побаивались и держали лошадей в его конюшне, потому что год за годом он выигрывал самые престижные скачки.

Отец спросил, как работают лошади. Я рассказал ему кое-что, и он слушал с недоверчивым ехидством, презрительно скривив рот и приподняв брови, считая долгом выказывать сомнение в ценности отдельных, а то и всех моих суждений. Я продолжал без раздражения говорить обо всем мало-мальски интересном, и под конец он сказал:

–  Передай Этти, что мне нужен отчет по каждой лошади - какой прогресс и в чем конкретно.

–  Хорошо, - с готовностью согласился я.

Он выискивал на моем лице следы обиды и как будто разочаровался, ничего не обнаружив. Неприязнь старого, немощного отца к вполне взрослому и здоровому сыну - весьма распространенное явление природы, и меня не задело, что он демонстрирует ее. Но мне тоже не хотелось, чтобы он думал, будто одержал надо мной верх; он и не представлял, какую практику я приобрел, ставя на место заносчивых, вечно недовольных, сварливых зануд.

Я просто сказал:

–  Я заберу заявки для Этти? Она начнет направленно готовить лошадей к скачкам.

Глаза сощурились, а губы сжались, и он объяснил, что не успел их подготовить: лечение и рентген отнимают очень много времени, и его практически не оставляют одного, так что невозможно сосредоточиться.

–  Так нам с Этти самим составить заявки?

–  Ни в коем случае, я все сделаю, как только появится больше времени.

–  Хорошо, - спокойно сказал я.
– Как нога? Выглядишь-то ты даже лучше, чем раньше…

–  С ногой теперь поменьше хлопот, - признал он. Придирчиво взглянул на простыни, прикрывавшие живот, натянутые без единой морщинки, и все равно разгладил их, верный своему принципу - чтобы все вокруг было в идеальном порядке, «достойно» и чопорно - как его душа.

Я спросил, не принести ли чего-нибудь: книгу? или фруктов? А может, шампанского? Подобно большинству тренеров на скачках он видел в шампанском что-то типа высшего сорта кока-колы, который если уж и пить, то лучше по утрам, но он знал также, что как тонизирующее средство для больного оно ни с чем несравнимо.

Он склонил голову набок, раздумывая.

–  В Роули-Лодж, в подвале, есть маленькие бутылки.

–  Я принесу.

Он кивнул. Я внутренне улыбнулся: ни разу в жизни он не сказал мне «спасибо». А если такое случится, значит, его личность измельчала.

Позвонив из больницы по телефону, я поинтересовался, будет ли доброжелательно встречено мое появление в Хэмпстеде и, получив благосклонное подтверждение, направил свой «дженсен» еще на восемь миль к югу.

Джилли закончила красить спальню, но мебель все еще была составлена в холле.

–  В ожидании ковра, - объяснила она.
– Как Годо.

–  Годо так и не появился, - заметил я.

–  Именно это я имею в виду, - подчеркнула она с бесконечным терпением.

–  Не переживай, - сказал я ласково.
– Пойдем пообедаем.

–  Сегодня я сижу на грейпфрутах, - возразила Джилли.

–  А я нет. Решительно нет. У меня сегодня крошки во рту не было, я голодный.

–  У меня есть потрясающий рецепт. Режешь грейпфрут пополам, окунаешь в сахарин, ставишь в духовку и ешь в горячем виде.