–  Но я настаиваю, - яростно возразил он.

–  Настаиваешь на чем?

–  Настаиваю на том, чтобы снова сидеть на Трафике.
– Он выдал мне самый надменный взгляд из своего набора и добавил: - Завтра.

–  Почему?

–  Потому что все подумают, что я не могу или боюсь.

–  Значит, тебя заботит, что думают о тебе другие, - безучастно заметил я.

–  Нет, нисколько.

–  Тогда зачем ездить на этой лошади?

Алессандро упрямо поджал губы.

–  Я не буду больше отвечать на ваши вопросы. А завтра поеду на Трафике.

–  Ладно, - равнодушно ответил я.
– Но завтра я не пошлю Трафика на Пустошь. Он не в силах выдержать еще одну такую же скачку. Завтра ему лучше побегать в падоке по гаревой дорожке, а тебе это будет скучно.

Алессандро окинул меня внимательным, подозрительным взглядом, пытаясь понять, не готовлю ли я для него ловушку. Чем я, собственно, и занимался, если таким словом можно определить мой безобидный маневр.

–  Очень хорошо, - сказал он ворчливо, - я буду ездить на нем по кругу в падоке.

Он повернулся на каблуках и вышел из конторы. Маргарет наблюдала за ним со странным выражением лица, которое я не мог понять.

–  Мистер Гриффон никогда не позволил бы ему разговаривать подобным тоном, - заметила она.

–  Мистеру Гриффону и не придется.

–  Понимаю, почему Этти не выносит его, - продолжала Маргарет.
– Он грубиян. Никакое другое слово здесь не годится. Грубиян.
– Она протянула мне через стол три вскрытых письма.
– Это требует вашего внимания, если не возражаете.
– И вернулась к обсуждению Алессандро.
– Но в то же время он красивый.

–  Вовсе нет, - слабо запротестовал я.
– Он скорее уродлив.

Она слегка улыбнулась:

–  В нем очень сильно развито сексуальное начало.

Я опустил письма.

–  Не глупите. В нем секса не больше, чем в сумке с ржавыми гвоздями.

–  Вам не понять, - заявила она рассудительно.
– Потому что вы мужчина.

Я покачал головой:

–  Ему только восемнадцать лет.

–  Возраст не имеет значения, - объяснила она.
– В мужчине оно или есть, или нет, и заметно это с самого детства. А в нем оно есть.

Я не обратил особого внимания на ее слова: в самой Маргарет было так мало сексуальной притягательности, что я не считал ее авторитетом. Прочитав письма и одобрив подготовленные ею ответы, я пошел на кухню за кофе.

После ночной работы там царил страшный беспорядок: недопитый бренди, холодное молоко, остатки кофе и множество исписанных каракулями клочков бумаги. Большая часть ночи у меня ушла на составление заявок; ночи, которую я предпочел бы провести в теплой постели Джилли.

Составление заявок оказалось трудоемким делом - и не только потому, что я никогда этим раньше не занимался, а значит, приходилось по нескольку раз перечитывать условия каждых соревнований, чтобы увериться, что я понял их правильно. Загвоздка была еще и в Алессандро. Мне нужно было добиться равновесия между скачками, в которые я не допущу его, и такими, где мне надо смириться с его участием, если через месяц он все еще останется здесь.

Угрозы его отца я воспринял всерьез. Иногда мне казалось, что глупо обращать на них внимание; но то похищение не было забавной шуткой, и, раз я уверен, что Энсо не упустит случая ударить, благоразумнее пока ладить с его сыном. До начала сезона все еще оставался почти месяц, неужели я не найду выхода из положения? Но на всякий случай я отказался от некоторых заманчивых предложений, отдав предпочтение скачкам для учеников, и продублировал заявки на скачки в открытых состязаниях, чтобы в одном из двух забегов выпустить Алессандро. Кроме того, я заявил наше участие в не столь популярных состязаниях, особенно на севере Англии, потому что, нравится ему или нет, Алессандро не начнет свою карьеру в ослепительном свете прожекторов. После всего этого я порылся в конторе и нашел книгу, в которой старый Робинсон записывал заявки на скачки всех предыдущих лет, и сверил мой предварительный список с тем, что делал отец. Оказалось, что я слишком размахнулся. Вычеркнув около двадцати имен и повозившись еще над списком, я свел общее количество заявок на первую неделю приблизительно к тому, что было год назад. Разница состояла лишь в скачках на севере. Затем я переписал окончательный вариант на официальном желтом бланке, печатными буквами, как требовалось по уставу, и проверил его снова, чтобы убедиться, что не вставил двухлеток в гандикап или молодых кобыл в соревнование только для жеребчиков и не напортачил еще с чем-нибудь.

Когда я передал заполненную форму Маргарет, чтобы она напечатала адрес на машинке и потом отослала конверт по почте, она только сказала:

–  Это не почерк вашего отца.

–  Не его, - согласился я.
– Он диктовал, а я записывал.

Она неопределенно кивнула, а я так и не понял, поверила она мне или нет.

Алессандро вполне уверенно скакал на Пулитцере в первой проездке и держался очень замкнуто. После завтрака он возвратился с застывшей физиономией, исключавшей какие-либо замечания, и, когда основная цепочка выехала на Пустошь, его подсадили на Трафика. У ворот я оглянулся и увидел, как норовистый жеребчик лягается, устраивая по своему обыкновению «бой с тенью», а два других наездника, которых оставили для рутинной работы, стараются держаться подальше от него.

Мы вернулись через час с четвертью. Джордж держал Трафика под уздцы, другие наездники спешились, а Алессандро без сознания лежал на земле нелепой кучей тряпья.

–  Трафик только что сбросил его, сэр, - сказал один парнишка.
– Вот прямо только что взял и сбросил, и он ударился головой об забор, сэр.

–  И минуты не пришло, сэр, - добавил боязливо второй.

Им было примерно по шестнадцать лет, и оба в учениках, щуплые, не слишком смелые. Едва ли они нарочно напугали Трафика, чтобы проучить задаваку, но кто их знает. Алессандро буквально врезался головой в землю, а я твердо усвоил, что сохранение здоровья Алессандро исключительно важно для моего существования.