–  Конечно. Так делается все время. Но вы же не думаете в самом деле, что кто-то дал бедному старому мерину допинг!

–  Я думаю, что ему дали анестетик, - сказал я.
– И что его нога была сломана специально.

–  О господи!
– Дейнси от изумления раскрыл рот, круглые щеки придали ему форму буквы «О», но глаза метались, отражая торопливую работу мысли.
– В этом что-то есть, - произнес он после паузы.
– Так что давайте проверим.

Он опустился на колени и легко пробежал пальцами по коже сломанной конечности. Индиго вздрогнул от его прикосновения, увернулся и дико вскинул голову.

–  Все в порядке, старина, - сказал Дейнси, поднявшись и потрепав его по шее.
– Приподняв брови, он обратился ко мне: - Не берусь утверждать, что вы ошибаетесь, равно как и что вы правы.
– Он замолчал в задумчивости. Брови несколько раз приподнимались и опускались, словно расставляли знаки препинания в его размышлениях.
– Предлагаю вам вот что, - сказал он в конце концов.
– У меня дома есть портативный рентгеновский аппарат. Я привезу его, и мы сделаем снимок. Как вам?

–  Прекрасная мысль, - обрадовался я.

–  Верно.
– Он открыл свой саквояж, который оставил у самой двери.
– Пока я просто заморожу ему ногу, чтобы он не чувствовал боли до моего возвращения.

Он достал шприц и поднял вверх, нажимая на шток.

–  Сначала сделайте анализ крови, - напомнил я.

–  А?
– Он заморгал.
– Ах да, конечно. Черт возьми, да, конечно. Вот тупой!

Он похихикал над собой, убрал шприц и взял другой, пустой и большего объема.

Дейнси с первого раза попал в яремную вену, из скромности пробормотал: «Повезло» - и набрал полный шприц.

–  В лабораторию нужно сдавать достаточно материала для исследования, понимаете ли, - объяснил он, видя мое удивление.
– Нельзя получить удовлетворительные результаты, если у тебя всего наперсток.

–  Наверное, вы правы…

Он запаковал образец в саквояж, сделал Индиго замораживающий укол в переднюю ногу, кивнул, подмигнул все так же жизнерадостно и поспешно удалился. Индиго, совершенно потерявший чувствительность, вернулся с довольным видом к своей охапке сена, а я, кипя от гнева, пошел в дом.

На этикетке, болтавшейся на шее маленькой деревянной лошадки, было написано печатными буквами «ИНДИГО» на одной стороне, а на другой стороне также печатными буквами короткое, резкое предупреждение:

«НАВРЕДИТЬ МОЕМУ СЫНУ - ЗНАЧИТ УНИЧТОЖИТЬ КОНЮШНЮ».

Ни Джордж, ни Этти не понимали, как это ветеринар уехал, не усыпив Индиго.

–  Э-э… - начал я.
– Он обнаружил, что не прихватил с собой быстродействующего яда. Он думал, что он у него в сумке, а оказалось, что нет.

–  А-а-а, - выдохнули они, удовлетворенные объяс-ением.

Этти поведала, что галопом все прошли хорошо, а Лаки Линдсей отработал пять ферлонгов на такой скорости, что после этого не смог бы задуть свечу.

–  Я посадила этого мерзкого малыша Алекса на Клип Клопа и велела придерживать, а он, черт его подери совсем, не послушал меня. Пустил лошадь в полный галоп, Ланкет вообще как будто стоял, «жучки» не зря пялились в бинокли.

–  Глупый мальчишка, - согласился я.
– Поговорю с ним.

–  Он при каждом удобном случае мне перечит, - пожаловалась Этти.
– Когда вас нет, он абсолютно невыносим.
– Она глубоко прерывисто вздохнула и, собравшись с силами, решилась: - Честно говоря, я думаю, нужно сказать мистеру Гриффону, что этому Алексу здесь не место.

–  В следующий раз, когда поеду в больницу, разведаю обстановку, - ответил я.
– Кого вы даете ему на вторую проездку?

–  Пулитцера, - ответила она без раздумий.
– На этой лошади он может и не слушаться, не имеет значения.

–  Когда вернетесь, скажите ему, что я хочу его видеть, пусть он зайдет в контору.

–  А вы не поедете?

Я покачал головой:

–  Надо присмотреть за Индиго.

–  Я хотела бы узнать ваше мнение о Пудинге. Если ему предстоит бежать на приз Линкольна, мы должны сейчас или на следующей неделе провести предварительный забег. Скачки всего через три недели, в субботу, не забудьте.

–  Завтра пустим его галопом вполсилы и посмотрим, насколько он готов, - предложил я, и она неохотно согласилась, что один день ничего не решает.

Я наблюдал, как аккуратная фигурка в бриджах удаляется в сторону своего коттеджа, и чувствовал себя польщенным, что она, неизвестно почему, захотела узнать мое мнение. Этти нужна была чья-то рука, тогда она работала великолепно, а предоставленная сама себе теряла уверенность. В глубине души она понимала, что разбирается в лошадях лучше меня, однако ее привычка учитывать чужое мнение предоставляла мне право решения. Мне бы сейчас не помешало пройти ускоренный курс подготовки лошадей к скачкам… и та старая шутка об ускоренном курсе обучения летчика вспыхнула где-то в уголке памяти, как тонкий лучик в беспросветности.