Кухня была большая и светлая. Но неуютная. Ещё точнее - чужая. Только старый родной, видавший виды чайник согревал душу. Отец, не мудрствуя лукаво, начал сооружать яичницу, нарезал колбасы, затем, спохватившись, вытянул из холодильника кастрюлю, поставил на плиту. Электрическую. Максим вздохнул, вспомнив, как в раннем детстве жарил прямо над газовой конфоркой колбасу. Чтобы пригорела и получилась "как шашлык". Все вилки закоптил.

–  Сейчас всё будет готово. Я пока позвоню… Пусть всё бросает и бежит сюда. Они с Настюшей гулять пошли. А я… Максим, ты не представляешь, как же ты меня… нас… ну нельзя же так!
– потянулся отец к мобильнику.

–  Не надо, па. В таком виде…

–  Ничего. Ей придётся привыкать. Мне, правда, тоже… Что это вообще такое? Что с тобой вообще твориться? Что, да что же с тобой сделали, сынок?

–  Вот именно, па. Давай сначала поговорим. Что творится и что это такое, - собираясь с мыслями, Максим смотрел, как отец, спохватившись, наливает в его любимую с детства глубокую тарелку борщ. Себе не налил, сел напротив, ожидая рассказа.

–  Я не знаю, па. После того самого первого случая, ну ещё в больнице, всё вприпрыжку. Знаешь, я даже эмира лечил.

–  Я много знаю, сынуля. Не совсем отставший от жизни динозавр. За новостями слежу. Догадывался, к каким сенсациям ты руку приложил. За деток инвалидов - горжусь. Ты у меня просто умница! А вот, что в разборки с криминалом влез - зря.

–  Но па! Разве ты забыл… ты видел, как тогда… что они с…

–  Ладно, не об этом сейчас. Вот это - что с тобой?

–  Папа, папуля, ты только не пугайся, хорошо? Ты веришь тому, что я говорю?

–  Приходится верить, - кивнул в его же сторону отец.

–  Так вот, па. Я подозреваю… что… мы… - собирался с мужеством Максим, - что мы… вообще не люди! То есть, люди, - но…, поспешно поправился Максим, увидев, как побледнело лицо Белого-старшего, - но другие, понимаешь. Ну, как люди произошли от обезьян, так мы - от людей.

–  Людены, - вдруг усмехнулся Максимов отец.
– Ничего нового и оригинального. Стругацких и я в юности до дыр зачитывал.
– Только вот не выплясывается, сынок.
– Им, после как ты говоришь, «происхождения от людей» все наши проблемы до фени были. А ты только и делаешь, что болтаешься неизвестно где, лечишь кого ни попадя и разборки с бандюганами устраиваешь…

–  Они могли уже делать, что хотели. А меня оттуда сбрасывает назад и - опять в какую-нибудь новую кашу. А последний раз какая- то девчонка так приветила, что вот такой стал.

–  Подожди!
– потряс головой отец.
– Ты ешь, пока я это переварю…

–  Каламбурчик, - фыркнул Максим, но послушно взялся за ложку.

–  И ты ещё смеёшься?

–  А что, плакать? Уже. Когда боялся к тебе прийти таким…

–  Ладно-ладно, - ласково погладил отец обгоревшую лысину Максима.
– Эк тебя потрепало - от смеха в слёзы… Супермен! Ешь, сказал!

Он замолчал и думал до тех пор, пока Макс не выскреб последнюю капельку борща и не облизал ложку.

–  Очень вкусно! Спасибо! Почти как у нас, в военторговской столовой.

–  В твоих устах - высшая похвала, - усмехнулся лётчик.
– На здоровье. Но не я готовил.

–  Догадываюсь.

–  Ладно. Давай теперь кратко, по порядку, и самое эээ аномальное.

Рассказ получился недлинный - если самое аномальное, то многое можно и опустить. Ну, там, про девчат, например…

–  Я интересовался этой девушкой. Думал, ты чудишь, - начал обсуждение отец.

–  Я?!

–  А что? Помнишь, на Новый год девушкой вырядился? Никто и не узнал. Поэтому всё - в компе. Файл «Ведьма». Почитаешь на досуге.

–  Папуля, на каком «досуге»? Ты что, не понял?

–  Кстати, если помнишь, людены - анаграмма от «нелюди». Я не дам сыну превращаться в чёрт знает что. Пускай другие дальше «происходят от людей».

–  Кто… «другие»? Что ты ещё знаешь?

–  Не знаю! Это ты сказал!

–  Ничего я не говорил такого.

–  Сказал! «Мы вообще не люди!» Что? Проболтался?

–  Ах, папуля!
– успокоено вздохнул юноша.
– Ты только не пугайся, но «мы», это - я… и… ты! И ещё Наташа. Я это увидел раньше. Но не хотел говорить, потому что в тебе и ей это пока… ну, не проявилось.

Отец долго «переваривал» вторую порцию новостей.

–  А у тебя… тогда… почему… уже?
– поинтересовался, наконец, он.

–  Я думаю, от потрясения, ну тогда, когда твой самолёт… От дикого желания помочь. Я ведь… так… тебя люблю, папуля!
– порывисто обнял он отца. Тот, как прежде, боднул сына головой, улыбнулся, но тотчас вновь задумался.