И огромная давящая тяжесть упала с плеч юноши. Он глубоко, почти счастливо, вдохнул и направился к пациентке. «И вообще», - вдруг присел на койку скрипачки целитель. «Если я мог с цыганской заразой не мудрствовать, то чего с этим вожусь? Много пиетета. А ну-ка…» Вместо постепенного выжигания, вытравливания паутины по частям, он охватил вниманием её всю, до самых крайних росточков. Собрался мужеством и полыхнул по ней выжигающим лучом - словно молнией по тонким проводам. И всё. И не успела чёрная тварь даже ответить. И всё?
– не поверил Максим. Но сил проверить не было. Только через долгий час он смог убедиться - болезнь была уничтожена.

–  Пойдёмте теперь к этому вашему изобретателю!
– ошалело улыбаясь, предложил целитель помощнице.

–  А… здесь?

–  С ней всё пока. Потом мы их обоих - общеукрепляющими. Если у этого конструктора ничего другого…

«Ничего другого» не оказалось, и Максим быстро расправился и с его опухолью.

–  А давайте пройдёмся по всем палатам, коль пошло такое дело! Может, за одну ночь и…

Оптимизм оказался излишним. Нет, с заразой он теперь расправлялся быстро. Но вот с последствиями активного оперативного вмешательства… Особенно… Да нет, не только вот, в мозге. Здесь - нет половины лёгкого. Здесь - удалён мочевой пузырь, здесь… Да. Сложно. Здесь не ударишь. Здесь надо… Постой, а почему «здесь надо» именно сейчас? Им что, в атаку немедленно? Если только запустить программу восстановления? Как тогда с детьми, только пусть организм сам. Ну и что, что дольше? Этим спешить некуда. А мне - есть! Окрылённый Максим летал от палаты к палате. Удаётся! Но удаётся же!

–  Ну вот. Через месячишко все они будут абсолютно здоровы!
– уже к утру, предельно вымотанный, но и столь же счастливый, сообщил наш герой заведующей.
– Можете их теперь отсюда просто в больницу. Или домой… Кому есть куда. Этот же… органист, к примеру, дочь заберёт?

–  А ему можно сообщить? Он каждое утро здесь.

–  Да всем можно… Только постепенно, чтобы ажиотажа не было. Нахлынут…

–  Максим… Если это правда… если это так… Но всех за одну ночь?

–  Так! Так, Марина Алексеевна! Просто сегодня… быстрее получаться начало. Проще.

Потом он ещё поучаствовал на утреннем совещании новой смены персонала и их тоже убедил в своём отсутствии. Затем он пил какой-то зелёный чай в кабинете заведующей.

–  Теперь можете устраиваться отдыхать. Здесь всё чистое, сама перестелила. Немного коротковато для вас будет? Я дверь закрою, и никто вас здесь не потревожит.

–  Но зачем теперь? Я думал - недели на три застрял. А теперь можно и…

–  Максим… Макс… я буду вас умолять остаться.

–  Но здесь уже всё! Честное слово - всё!

–  А вы знаете, сколько человек ждёт сюда очереди?

–  Если на то пошло, то все ждут очереди… в небытие.

–  Но Максим… Милый… Это же недолго… Ну, два- три дня. Или ночи… Разве это… Вы же три недели собирались… Я… мы… что угодно просите…

Потрясённый применённым к его нынешнему облику эпитетом

«милый», юноша промолчал, затем тяжело вздохнул и начал снимать туфли.

–  Спасибо…, - прошептала заведующая и, боясь, что тот передумает, зачастила - Отдыхайте до вечера, да? Я часам к пяти, нет - к шести подойду, да? А поесть? Господи, какая же я…

–  Сейчас только спать…

–  Хорошо - хорошо. Тогда отдыхайте. Я приду, принесу. Или сходим куда? Всё-всё. Поняла. Ушла. Нет! Зачем вам теперь здесь оставаться? Ведь уже всё, правда? Поехали ко мне.

–  Но…

–  Да в чём дело, Максим? Чего вы стесняетесь? Нет никого дома сейчас! Отдохнёте и потом сразу - в больницу. Ну на самом деле. Или ждёте кого?

Упорствовать было теперь просто глупо. Проходя мимо палаты со скрипачкой, увидев её несчастного отца, Максим не выдержал - зашёл и присел рядом на свободный стул.

–  До последней возможности боролась, - прошептал старик. Видимо, ему уже было всё равно, с кем делиться своим горем, лишь бы слушали.

–  Вот, даже о гастролях переговоры не прерывала. На рождественские праздники.

–  Правильно делала. Поедет.

–  Что вы такое говорите, молодой человек?
– горько вздохнул органист.
– Уже и чудо не поможет.

–  Она уже выздоравливает. Ей только окрепнуть. На рождественские, говорите? Тогда…

Максим поднял над артисткой руки и укутал её своим золотым полем. «Бери! Бери! Живи!» - щедро делился он своими чудесными силами. И как когда-то очень давно, в самом начале целительства (с Анютой, что ли?) чувствовал щемящую радость от творимого. Затем, улыбаясь, заглянул в глаза отцу исцелённой. И тот вновь принял горькую, покорную судьбе позу.

–  Пойдёмте, Марина Алексеевна.

До такси заведующей пришлось поддерживать отдавшего последние силы юношу.

–  Ничего. Зато ваша артистка уже сегодня встанет. Не держите её. И в больницу не отдавайте. Пусть готовится к своим гастролям.

–  Отцу вы тоже невидимкой сказались? Зря.

–  Ай, а зачем?

–  Понимаете… Вы думаете, люди жаждут чуда из любопытства? Или от безысходности? Некоторые - конечно. Но для многих, очень многих, причастность к чуду…это… не знаю. Чище становишься сам, и светлее вокруг тебя. Вот, когда спасатели из-под развалин кого достают. Когда уже вроде и надежд не осталось. Вы ведь тоже переживали тот наплыв чувств? Вроде, и не касается тебя…