Шрифт:
– Надо и тапочки взять!
В десятом часу сели ужинать. На столе появилось столько разных кушаний, что Ольга невольно подумала: это специально приготовили к ее приезду.
Наливая ей в стакан медовухи, Уланка-старший сказал:
– Добрая медовушка, бархатная!
– Почему бархатная?
– не поняла Ольга.
Тимофей объяснил:
– Это когда мед с цветов бархатного дерева. Считается у нас самый полезный, но он бывает не каждый год.
– Вы говорите так, точно я знаю, какое оно, бархатное дерево, смущенно улыбнулась Ольга.
– По дороге на рыбалку покажу вам, амурского бархата у нас много растет.
– Он ловко подцепил острым ножом большой кусок вареной медвежатины и положил в тарелку Ольге.
– Что вы, разве я столько съем?
– Кушай, мамка-доктор, медвежонок попался добрый, только вчера выкурил его из берложки, - сказал Уланка-старший.
Ольга вспомнила берлогу в дупле старой липы, которую она видела по дороге в Кегуй, и спросила:
– Берлога была на дереве?
– Однако да!
– кивнул Уланка-старший.
– Значит, не шатун!
– сказала она, рассмешив Тимофея.
– Что вы смеетесь? Мне все это интересно!
– Правильно, понемногу отаеживаетесь!
– весело сказал он.
– Ну, за что будем пить?
Ольга с удивлением глянула на Тимофея:
– Понятно, за новорожденную! За вашу младшую сестричку!
Они чокнулись кружками и выпили: Уланки с Евлампием залпом, до дна, а Ольга небольшими глотками, будто с опаской.
Тимофей опять налил.
– Второй тост за ваше счастье, доктор!
– предложил он и добавил: Чтобы тапочки не залежались.
Она скосила на него глаза.
– Кажется придется их пересыпать нафталином...
– Не придется!
– уверенно сказал Тимофей.
После второй кружки у Ольги закружилась голова, но ей было приятно рядом с Тимофеем, он все время смешил ее и заставлял пробовать то одно, то другое кушанье.
Они не обращали внимания на сидящих напротив Уланку-старшего и Евлампия Петровича, которые много пили, много ели и о чем-то разговаривали на родном языке.
Ольга прошла к Марфе Самсоновне, побыла с ней четверть часа и вернулась к столу.
– Чем бы вас еще угостить?
– спросил Тимофей и хотел было налить ей медовухи.
Ольга резко отодвинула от себя кружку:
– Все, ни капельки больше!
– Тогда моченой брусники?
– С удовольствием.
В первом часу ночи Ольга пошла спать, за ситцевым пологом была для нее приготовлена постель.
– А я к себе в интернат, - сказал Тимофей, прощаясь.
– Ровно в девять сбор на рыбалку.
3
...Пока Тимофей укладывал в рюкзак рыболовные снасти, Ольга пробовала освоить орочские лыжи. Палок к ним не полагалось, и она постояла в нерешительности, потом сделала несколько робких шагов и потеряла равновесие.
– Нет, ничего у меня не выйдет!
– сказала она с обидой на себя.
– Вы со мной намучаетесь.
– Смелее, не робейте!
– посоветовал Тимофей.
Он приладил за спиной рюкзак, стал на лыжи и зашагал легко, без всякого напряжения. Ольга почти с завистью глядела на него.
– Смотрите, как удобно на них, - сказал Тимофей, возвращаясь к Ольге.
– Ну, двинулись!
И она пошла за ним, сперва тихо, потом все быстрей и вскоре освоилась так, что перестала отставать. Тимофей радовался.
– Это ведь одно удовольствие каждое утро прогуляться на таких лыжах, - сказал он.
– У меня нет таких лыж.
– Так берите эти!
– А как я их вам верну?
– Как-нибудь приеду в Агур.
– Приезжайте!
Они прошли километра два сквозь тайгу по узкой, плохо протоптанной тропе, которая сильно петляла.
Солнце скупо проглядывало сквозь белесую морозную дымку. В лесу было тихо, только дятлы то здесь, то там коротко постукивали по звонким от стужи стволам. Тимофей шел впереди, изредка поглядывая через плечо на Ольгу, и радовался, что она так быстро освоилась с орочскими лыжами, подклеенными мехом.
– Перекур!
– сказал Тимофей, останавливаясь.
– Дайте и мне папиросу.
Он поднес ей спичку, и, когда глаза их встретились, Ольга сказала как бы в свое оправдание:
– У вас ведь большинство женщин курит.
– К сожалению, у нас это осталось от прошлого. В иной дом зайдешь, сидит на мехах кашляющий старик, сосет трубку, а детишки рвут ее у него изо рта, просят побаловаться.
– Вот это ужасно, что дети курят, - сказала Ольга.
– А в интернате ребята курят?