Поймав на себе удивленный и в то же время несколько растерянный взгляд Ольги, Окунев поспешно произнес:

– Вот и начинай думать и обобщать.

Он встал, быстро зашагал по комнате, наполняя ее клубами табачного дыма.

– Да что вы, Аркадий Осипович, - возразила она, сочтя советы старого доктора чистейшей фантазией, - без году неделя, как я выскочила из института, и вы предлагаете мне заняться научной работой. Если бы я осталась на кафедре, в аспирантуре - другое дело. А здесь, в этой таежной глубинке, скрытой от всего мира Орлиными скалами! Я даже не представляю себе, как это можно. Сюда и газеты-то приходят на пятые сутки. Вот вы-то сами, Аркадий Осипович, столько лет живете в Турнине, однако не помышляете, как мне известно, ни о каких диссертациях. Оперируете - и все! Мне бы, наверно, хватило на всю жизнь одного вашего практического опыта врача. Кажется, что и этого я никогда не достигну.

Он резко прервал:

– С такими настроениями, милая моя, лучше бы и вовсе не кончать медицинский!

Ольге стало стыдно.

– Да, да, не обижайся, пожалуйста, слушай старших! Ты глубоко ошибаешься, если думаешь, что я ни о чем в жизни не жалею. Если бы я начал заниматься наукой с того самого дня, когда приехал сюда на Север двадцать семь лет назад, я бы уже, наверно, доктором наук стал.

– Что же вам, Аркадий Осипович, мешало?

– Когда мы с Лидией Федоровной приехали сюда, кругом была сплошная тайга. Три ветхих шалаша стояли на берегу реки. Орочские стойбища были разбросаны по всей тайге, на десятки километров друг от друга. Летом я не вылезал из ульмагды, а зимой не сходил с нарты. Дни и ночи - все в пути, все в пути... Когда заболел дифтеритом наш Лешенька, три дня искали меня по тайге и не могли найти. А когда нашли далеко за перевалом, то двое суток не могли пробиться к Турнину из-за проклятой пурги. Так я и не успел к Лешеньке. Задохнулся ребенок на руках у матери. А успей я вовремя да сделай ему трахеотомию, я бы непременно спас нашего дорогого мальчика. А потом, когда возникли первые поселки и орочи стали переселяться в новые дома, тоже никакого покоя не было. Надо было их научить жить по-новому. Шутка сказать, в иные дни, бывало, ходим мы с моим коллегой Александром Петровичем из дома в дом, показываем людям, как надо умываться с мылом, как чистить зубы, как застилать кровати. А в банный день что было, девочка моя!
– Он на минуту замолк.
– Мы не только сами топили баню, но и водили всех за собой мыться. На ином, глядишь, уже вся одежда истлела, а расстаться с ней не хочет - жаль. Помню, мы с Александром Петровичем раздели одного старичка, повели его мыться, так он закричал, будто мы его на казнь берем. Вырвался из наших рук и в чем мать родила побежал к реке, сел в оморочку - и поминай как звали! После, правда, очень понравилась ему банька. Чуть ли не каждый день приходил справляться, когда его снова купать будем. А когда началось оспопрививание, мы ночей не спали. Соберет, бывало, стариков шаман Никандр, колотит лисьей лапкой в бубен, пляшет до одурения, вызывает духов на наши с Александром Петровичем головы и велит старикам не ходить в больницу. Чем только мы не заманивали людей, чтобы сделать им прививку! Теперь все это тебе кажется невероятным, а ведь все это было, девочка моя! Вот так мы и отдали свои сердца орочам! У Александра Петровича оно и не выдержало, заболел к старости друг мой, вышел из строя. А я каким-то чудом еще креплюсь!

Он приложил ладонь к сердцу.

– Правда, и у меня оно, как тебе известно, не из железа. Хоть и принято говорить: "Врачу да исцелися сам!" - но вот никак не получается. Время свое берет!

– Знаю, Аркадий Осипович, - пролепетала Ольга, вспомнив, как однажды на дежурстве ему стало плохо и она впрыскивала камфару. Ей и сейчас показалось, что старик слишком волнуется, и мысленно стала ругать себя, что своими глупыми возражениями вывела его из прежнего бодрого состояния.
– Простите, Аркадий Осипович, что я наговорила вам чепухи и заставила волноваться.

– Какой чепухи!
– с прежней горячностью воскликнул он.
– Очень даже хорошо, что мы поговорили. Считаю себя обязанным посоветовать, подсказать, а там уж твое личное дело - решать судьбу.

Он слегка обнял ее за плечи:

– На вызовы ты еще не выезжала?

– Нет, не выезжала, Аркадий Осипович.

– Не беда, если вдруг придется. У Александра Петровича, помню, был отличный каюр Евлампий Петрович.

– Он и сейчас служит у нас.

– Что ж, пойдем, познакомь меня с твоим инженером из Мая-Дату.

Они пришли к Полозову, когда Фрося наливала ему чай. Юрий немного смутился, отодвинул стакан, залез в кровать, закрылся одеялом. А Фрося, увидав Окунева, обрадовалась.

– Аркадий Осипович, приехали все-таки!

– Здравствуй, Фросечка, здравствуй, милая!
– здороваясь с ней, ласково говорил Окунев.
– Надеюсь, что ты так же хорошо помогаешь Ольге Игнатьевне, как в свое время Александру Петровичу?

– Помогаю, конечно!

Присаживаясь на кровать к Полозову, Окунев спросил:

– Как самочувствие, молодой человек?

Юрий не успел ответить, а доктор уже задал ему новый вопрос:

– Давно работаете в Мая-Дату?

– Скоро два года, доктор, - и прибавил: - после Ленинградской лесотехнической академии.

– Значит, земляки с Ольгой Игнатьевной?

– Видимо, так, - робко ответил Юрий.
– Отрабатываем свою трехлетку.

Аркадий Осипович насторожился, вскинул голову, сбросил пенсне.

– Не люблю слова "отрабатываю"!
– сказал он сурово и резко. Отрабатывают повинность. А мы здесь работаем, молодой человек.

Юрию стало стыдно, и он растерянно заморгал глазами.

– Через недельку можешь его выписать, - сказал Окунев, вставая.

Он подошел к шкафчику с медикаментами, перебрал пузырьки с лекарствами.

– Ну, милые мои, я поехал!

Фрося Ивановна проводила его, а Ольга на минуту задержалась около Полозова.

– Попало вам, молодой человек?
– спросила она смеясь.
– И мне тоже изрядно от него влетало!

– А вам за что?

– За то же самое!

Вместе с Фросей Ольга помогла старому доктору надеть длиннополую шубу, принесла из кладовки берестяной орочский кондюго с двумя банками варенья из шикши, три копченых кетовых балычка, завернутых в вощеную бумагу.

– А это зачем?
– спросил Окунев.
– Думаешь, мы без балыков живем?

– Таких у вас нет, Аркадий Осипович. Это балычки нашего Евлампия Петровича, он великий мастер готовить их.

До прихода поезда оставалось минут двадцать. Ольга, взяв кондюго, пошла проводить Окунева на станцию.

– Теперь уж не знаю, когда приеду к тебе, - сказал он.
– Может, ты выкроишь денек-другой и к нам заглянешь? Лидия Федоровна будет очень рада.

– Постараюсь, Аркадий Осипович!

Только успели проводить Окунева, приехал из Мая-Дату на полуторке Николай Медведев. Когда он вбежал в больницу, тщательно выбритый, розовощекий, Ольга не сразу узнала его.