О руки, к Адриановым рукам

Тянувшиеся, - сколь сегодня стылы!

О волосы, привычные к венкам!

О взор, своей не ведающий силы!

О тело - то ли девы, то ли нет,

Божественный посул земного счастья!

О губы, чей вишневый вешний цвет

Таил секрет любви и сладострастья!

Перстов неописуемый язык!

И влажный зов, каким звучал язык!

И полная победа совершенства

В самодержавном скипетре блаженства!

Отныне все - тоска, туман, обман

И небыль. Дождь стихает. Адриан

Склоняется над телом. Горе гневно:

Нам жизнь даруют боги - и берут,

И красоту, создав ее, крадут,

Но самый плач щемит в груди плачевно:

Объемлет стон грядущие века,

И боль в душе настолько велика,

Что нас не оставляет повседневно.

Он мертв и не вернется никогда.

Сама Венера, зная Антиноя

И зная - он погублен навсегда,

Былые по Адонису печали

Смещала с Адриановой тоскою.

Но все слова любви бессильны стали.

И Аполлон поник, когда объяли

Уж не само ль объятье?
– холода.

Соски его двуглавою горою

Лобзаний позабудут горный снег,

Застынет кровь в теснине прежних нег,

Твердыня страсти станет грудой льда.

Тепло не ощутит тепла другого

И руки на затылке не скрестит,

Когда, навскрыт распахнут и раскрыт,

Всем телом ждешь касания чужого.

Дождь падает, а отрок возлежит,

Как будто позабыв уроки страсти,

Но ожидая: обожжет она

Внезапным возвращеньем. Надлежит

Былому жару быть у льда во власти.

Не плоть, а пепел; смерть сильнее сна.

Как быть отныне с жизнью Адриану?

С империей? Чем горе превозмочь?

Кому запеть блаженную осанну?

Настала ночь

И новых нег не чаешь и невмочь.

Ночь вдовствует на ложе одиноком,

Сиротствует не ждущий ночи день,

Уста сомкнулись, только ненароком

На миг окликнув на пути далеком

В объятья смерти схваченную тень.

Блуждают руки, радость уронив.

Дождь кончился, не ведаешь, давно ли,

В нагое тело тусклый взор вперив.

Лежит он, наготу полуприкрыв

Движеньем сладострастья, а не боли.

Он, возбуждавший страсть и поневоле,

Любое пресыщенье претворив

В любовный нескончаемый порыв.

Его уста и руки поспешали,

Куда едва за ним ты поспевал.

Казалось: он тебя опустошал.

Усталости не ведая, печали

И чувства. Он тебя околдовал,

И наставал карнальный карнавал,

Взывая окончаньем о начале.

"Любовь моя как пленница была

И в муках отдавалась и брала,

И боль свила гнездо в ее глубинах.

Тебя похоронил великий Нил

И выдал нам - и смерть зажала в львиных

Объятиях превыше наших сил".

И с этой мыслью страсть его (а страсть

Всего лишь память о страстях минувших)

Очнулась победительно в уснувших

Бессильно чреслах и взыграла всласть.

Мертвец восстал, и ожил, и, все ближе,

Все ближе подходя, манил на ложе

И смертью не смиренная рука

Проведала все подступы и входы

Туда, где плоть не ведает свободы,

Нежна, неосязаемо легка...

Парфянцы, вы жестоки и бесстыжи!

И вот припал к влюбленному влюбленный,

И оба стали стылы и мертвы

В слиянности, столь неопределенной,

Что каждый поцелуй их воспаленный

Был ледяным ожогом, и, увы,

Как тени были оба, как волхвы,

Как дух живой и дух непогребенный

Был каждый - и витал речной травы

Вкус на устах, ленивой и зеленой.

Туман или иная пелена,

Меж Антиноем пав и Адрианом,

Дышать им не давали. И, влажна,

Скользила по округлостям желанным

Рука, в них вызвать пламя не вольна;

Бог умер, бог казался деревянным!

Он взор воздел и руку в небеса,

Но боги были символ безучастья,

Иль их неразличимы голоса.

Бессмертные! Свою отрину власть я!