Я приветствую их, я желаю им солнца,

А также дождя, когда дождь им нужен,

А также чтоб возле окна в их доме

Всегда стоял бы их стул любимый,

На котором они, удобно усевшись,

Под вечер стихи бы мои читали.

И чтобы, читая стихи, считали,

Что я тоже некая часть природы,

Вроде старого дерева, под которым

В своем давнем детстве, уже забытом;

Наигравшись вдоволь, они сидели,

Утирая лоб свой разгоряченный

Рукавом полосатой своей рубашки.

x x x

Из моей деревни глазу открывается такой простор,

словно из вселенной.

А раз так, то моя деревня не меньше целой страны,

Значит, и я столь же велик, как то, что мне видно,

А не такой, как на самом деле...

Просто в городе жизнь ростом поменьше,

Чем в моем доме, что стоит на юру.

Здания в городе запирают нам глаза на ключ,

Скрывают горизонт, застят небо,

Отнимают у нас то, что дают нам глаза,

И мы уменьшаемся и беднеем, потому что видеть

это наш единственный дар.

x x x

В тусклом свете сумерек

Поля за окном.

Я читаю до потемненья в глазах

Книгу стихов Сезарио Верде.

Что за горе! Он, бывший крестьянин,

Стал узником города, чья тюрьма - свобода.

Он так вглядывался в каждую улицу,

В каждый дом,

Пытаясь постичь все, что вокруг,

Как глядят на деревья,

На тропу под ногами,

Как смотрят на полевые цветы.

Его душу терзала такая тоска,

Что и в словах не мог он излить.

Шел он по улице, как идут вдоль межи,

И грустил, будто сорвал цветок,

В книге засушил или в вазу поставил...

x x x

Однажды в полдень, в день конца весны,

Мне сон приснился - четкий, словно фото.

Я видел, как Христос сошел на землю.

Вновь став ребенком,

Он бежал с горы,

Бежал с горы, катился по траве

И рвал цветы, бросал их и смеялся

Был слышен его смех издалека.

Он убежал с небес.

Он слишком нашим был, чтоб притворяться

Второй персоной в Троице небесной.

Там, в небе, было все ненастоящим,

Так явно контрастируя с земными

Деревьями, цветами и камнями.

Там должно было быть ему серьезным,

И становиться взрослым то и дело,

И на кресте все время умирать,

Венец надев с колючими шипами,

С ногами, приколоченными крепко

Гвоздями, и с набедренной повязкой,

Какие встарь носили дикари.

И мать с отцом ему иметь не полагалось

Таких же, как у всех других детей.

Его отец в двух лицах был - старик

По имени Иосиф, был он плотник

И не был, в сущности, ему отцом;

Другой был просто голубем, к тому же

Весьма престранным голубем, настолько,

Что голубем, по сути, не был он.

А мать его - она и не познала

Любви пред тем, как в свет ему явиться.

Она была как бы лишь колыбелью,

В которой он спустился к нам с небес.

И что ж, они хотели, чтобы он,

Рожденный лишь от матери одной

И не имевший никогда отца,

Которого бы мог он полюбить,

Чтоб он носил с собою и в себе

Одну лишь доброту и справедливость!

Однажды, когда Бог-отец уснул,

А Дух Святой парил в небесной сини,

Из ящика чудес похитил он три чуда.

И первым сделал он, чтобы никто не

О том, что он навек покинул небо.

При помощи второго чуда стал он

Навечно человеком и ребенком.

А третьим чудом сотворил Христа,

Который на кресте пребудет вечно,

Там, в небесах, распятый на кресте,

Служа моделью для своих подобий.

Затем бегом пустился к солнцу

И по его лучу спустился наземь.

Теперь со мною он живет в моей деревне.

Отличный малый, и смешливый, и притом

Сама естественность. То бегает по лужам,

То рвет цветы, любуясь ими,

А то в осла запустит камнем.

Охотно рвет плоды в чужих садах