Там, где сошлись любовь и смерть, - туман.

Там, где в любовь проникла смерть, - неясность

Опасность превратилась в безопасность,

А безопасность - в морок и обман,

И пустоты прекрасный истукан

Вдохнул огонь в минутную безгласность.

"Мне твой удел внушил иную страсть

По вечности великую печаль:

Достойна ль императорская власть

Державного стремленья ввысь и вдаль

Туда, где боги, жизни не поправ,

Но подлинную жизнь даруя ей,

Тебя скрывают в вечности своей

Еще прекрасней, но не столь желанным,

Как некогда любим был Адрианом,

И ждет забвенье всех земных забав?

Любимый мой, любимый мой, ты - бог!

Ты бог уже - так я велю и жажду!

Не жажду, не велю, а вижу - в срок,

Отмеренный богами, нашу жажду

Любви переливающими в чаши,

Где пламенем горят желанья наши,

Где жизнь - не только в жизнь заточена,

И чувство не повязано на чувство,

Где и желанье - только лишь искусство

Желать того, чем боль обделена,

Иначе бы звалась она блаженством.

Ты на Олимпе - и завершена

Земная жизнь небесным совершенством.

Душа моя, как птица, запоет.

Надежда к ней направится с небес

С известием: зла не содеял тот,

Кто вовсе не попал в водоворот,

А лишь в бессмертье собственном исчез.

Любимый мой! Мой бог! О, дай прильнуть

К твоим остылым мертвенно устам.

Они как пламя в вечности. Ведь там

Земную смерть дано перечеркнуть.

Не будь Олимпа, я б его сложил

По камушку - и там тебе служил

Единственному богу и один

Превыше всех заоблачных вершин.

Божествен был тогда бы космос наш

Любви и поклоненья. Мир вдвоем

И вечность бесконечная кругом,

И прошлое - лишь призрачный мираж...

Но вся твоя божественная сила

Есть плоть твоя, изваянная мной,

И если плоть победно покорила

И если победила мир земной,

То страсть моя была тому виной

Та страсть, что вознесла тебя превыше

Затменья, и забвенья, и затишья,

Из праха вырвав горькою ценой.

Полки молитв моих полны тобой:

Не ты, а мощь их - вот что небу мило.

Создатель твой, а не любовник твой,

Созданье я любил, а не находку

Любил твой облик и твою походку,

Тебя любил, но более - себя,

И, возроптав, склоняюсь все же кротко

Пред тою, что и губит не губя.

Любимый мой, любимый мой! На Небо

Моей великой властью вознесен

Там кравчий Ганимед, там он и Геба

Поникнут пред тобой! Но будь влюблен

В божественной телесности отныне

И в тех, кого найдешь в небесной сини,

В старейших небожителей... Не там,

А здесь тебе воздвигнут будет храм!

Но истинно бессмертным изваяньем

Не мрамор станет или же гранит,

А боль моя, которая кричит,

Проникнувшись неслыханным страданьем,

Кричит, чтоб стать всеобщим достояньем.

Пусть боль моя и память о былом

Предстанут обнаженным божеством

Над Времени великим океаном.

Одни сочтут такое горе странным,

Другие - непростительным грехом,

И, красоту земную ненавидя,

Рванутся в оскорбленье и в обиде

С холодным оскопительным ножом

К тому, в ком подражателя найдем,

Но весь Восток Любви своим восходом

Сиять во мраке будет год за годом,

И боги снидут в мир, как мы вдвоем.

Не ты один поник, а мы с тобой.

Любовь образовала двуединство

И в узел плоть стянула - столь тугой,

Что жизнь стряхнула пошлое бесчинство,

Божественной омывшись чистотой,

Не признавая никакой другой.

Но не душой - глазами смотрят люди,

Лишь мрамор им внушает мысль о чуде,

Тогда как плоть - лишь трепет вожделенья,

Поэтому во мрамор облеку

Мою невыразимую тоску,

Печаль утраты, тяжесть сожаленья.

Столь много было на моем веку