Но этого не удалось. Дома его ждал хмурый, сменившийся с дежурства отец.

– Дважды звонил зам. командира полка. Требует к себе. Вместе с тобой. Ну, говори сразу, что натворил.
– Отец был уставший и грустный. Какие-то неизвестные сыну заботы явно угнетали его.

– Что с тобой, папа? Неприятности?
– забеспокоился юноша. Он очень любил своего отца и гордился им. Новое, угнетенное его состояние вызывало неясную тревогу.

– Ты мне зубы не заговаривай. Говори сразу. Это - не к твоей учительнице. Здесь - без шуточек.

– Да нет, папа, по хорошему поводу. Я просто прыгнул, а он увидел.

– Не говори загадками. Куда сиганул, и что из этого получилось? При чем здесь наш зам?

– Просто далеко прыгнул. Так далеко, что и этому… вашему, и нашему физруку понравилось. На рекорд, - не удержался и похвалился он.

– Ну, слава Богу, хоть не натворил ничего, пропустил мимо ушей сообщение о рекорде отец. Больше ничего?

– Ещё… ещё я подрался с Котярой, а он и это видел.

– Ну?

– Ему тоже понравилось. Спросил, сколько времени я занимаюсь боксом.

– Занимался, - поправил его отец, уже выходя из квартиры.

– Ну почему, папа?
– просительно возразил Максим, пристраиваясь к шагу отца.

– У нас в роду дураков никогда не было и не будущее не надо. Хватит.

– Но это не от бокса.

– Может быть… А где гарантия, что теперь это не будет повторяться после каждой плюхе по голове? Так что, забудь.

– Интересно, что ты скажешь после беседы с твоим начальством?
– подумал Максим, но вслух спрашивать не рискнул и задал другой, взволновавший его вопрос.

– А что все-таки у тебя?

– У нас, - хмуро уточнил офицер. У нас в полку. Кто-то пустил утку, что это… ну, столкновение, - диверсия была. Попытка теракта против "самого". Из центра комиссия душу выматывает. Меня особенно не трогают, но копают очень глубоко - вздохнул отец, уже стучась в высокую дубовую дверь.

Ровно в семь вечера Максим прошмыгнул в уже знакомый подъезд и с замиранием сердца нажал на ручку двери Ирины Сергеевны. Дверь открылась, и юноша перевел дух. Затем тихонько вошел в квартиру. Было темно и тихо, только на кухне хлопотливо тарахтел старенький холодильник. В комнате за задернутыми шторами было светлее - пробивалось заходящее весеннее солнце. На диване спала хозяйка. Спала, как положено, расстелив постель и накрывшись одеялом. Незваный гость подвинул кресло, сел рядом, и, настраиваясь на муку, стал рассматривать спящую.
– "Спящая красавица"- подумалось вдруг ему.
– Странная какая-то. Днем как Золушка ходит, а на ночь - пожалуйста: и волосы распушила, и накрасилась, и макияж вон, и губы. Еще бы бальное платье одела. Для того, чтобы убедиться в своих мыслях, он осторожно снял одеяло. Нет, бального платья не было - было хоть и облегающее, но довольно строгое трико.

Это она днем от всех прячется, чтобы не приставали. А перед сном хотя бы для себя прихорашивается, - сделал вывод Максим, еще раз охватывая простым человеческим взглядом прелестную фигурку молодой девушки. Но он знал, кто таится там внутри, под этими формами и никакого желания, никакого вожделения не возникало. Только жалость, нежность к этому одинокому измученному человеку и ненависть к пожирающему ее чудовищу. Эти чувства дополнили его решимость и целитель, закрыв глаза, протянул руки. И словно не уходил он из этой комнаты, словно не было целого дня. Вернулось видение черного не то паука, не то осьминога. Только вместо паутины от его щупалец отходило несколько коротеньких ошметков. Один из них немного пророс.

– Не успеешь, тварь, - прошептал Максим и ударил по гадине лучами. И вместе с ней скорчился от боли. Но эта ассоциация болезни с живым злобным существом помогала юноше в его борьбе. Словно кто- то отвечал ему ударом на удар, словно кусал и жег его в ответ. Это озлобляло бойца и мобилизовывало его силы. И вновь яркие лучи давали блики по всей комнате, и вновь переливались они голубыми и зеленоватыми цветами, и вновь Максим, не скрываясь, стонал и подвывал от боли. Не было сейчас ничего. Ни этой квартиры, ни этой женщины, ни этой весны, ни этого времени. Была только сила, лучи, боль и черный извивающийся, словно от боли, спрут, которому подросток отсекал щупальца.

Когда от врага остался только один пульсирующий комок, Максим понял, что больше не может. Погас, словно выключившись, его целительный свет, и он осел в кресло.

– Еще на раз, - с отчаянием всхлипнул он. Часы показывали полночь. Пять часов! Пять часов этой боли! Этой борьбы. И еще не все. Но если не завершить… Он представил злорадствующую тварь, вновь все пожирающую и пропихивающую свои щупальца все дальше и дальше. Надо добивать, - вслух решил он.

– Слушайте,… спите и слушайте, - тоном заклинания обратился Максим к пациентке.
– Вы спите и выздоравливаете. Ваш организм борется с болезнью. Вы хотите жить! Вы будете жить! Завтра в семь вечера Вы откроете дверь и уснете. Глубоким спокойным сном… А сейчас, - сон, сон, сон.
– Он накрыл спящую одеялом и вышел, захлопнув дверь.

– Ну и где болтался?
– хмуро поинтересовался явно ожидавший его отец.

– Гулял, папа, - односложно соврал сын. Белый-старший пристально взглянул на сына и увидел, насколько явственно он обессилевший и опустошенный.

– Тебе плохо?
– уже другим тоном спросил он.

– Нормально. Немного устал. Но это пройдет.

– Я вижу, ты вообще перестал есть.

– По утрам я пью чай, а вечером нажираться вредно. Сам раньше говорил, когда я был толстяком. Вот я и ем в столовой на обед поплотнее, - соврал Максим.