– Так точно, господин аббат.

– Его величество не накладывает никаких ограничений моей свободе?

– Никаких, господин аббат. Более того, его величество поручает мне исполнить от его имени любое ваше пожелание.

Аббат опустил голову и задумался.

Он вспомнил о величайшей человеколюбивой миссии, предпринятой и осуществленной при Людовике XIII таким же монахом, как и он, Доминик; звали монаха св. Венсан де Поль, и для него была создана должность главного священника галер.

«Именно так! – сказал себе Доминик. – Я стану утешителем этих ссыльных, научу их надеяться! Кто знает, хуже ли эти люди остальных!»

Он поднял голову и сказал:

– Сударь! Раз его величество позволяет мне высказать пожелание, я прошу как милости назначить меня священником каторги.

– Его величество предвидел ваше желание, господин аббат, – молвил посланец короля. Он вытащил из кармана другую грамоту и подал ее аббату Доминику. – Вот ваше назначение, и, если хотите, можете приступать к обязанностям прямо сейчас.

– Разве это возможно? – удивился аббат, видя, что этап готов к отправлению.

– По обычаю, господин аббат, принято произносить проповедь в часовне тюрьмы и призывать Божие милосердие на головы пленников перед отправлением их на каторгу.

– Покажите мне дорогу, сударь, – попросил аббат Доминик, направляясь в сопровождении королевского курьера к зданию, в котором располагалась часовня.

Цепь двинулась, потянулась за монахом.

Когда мессу отслужили, снова раздался свисток.

Вернувшись во двор, каторжники встали на длинные повозки, и огромные тюремные ворота распахнулись настежь.

Повозки тяжело покатились по мостовой. Они выехали со двора в сопровождении фургонов с кухней и кабриолета охраны, в котором разместились начальник конвоя, хирург, обязанный заботиться о больных каторжниках, служащий министерства внутренних дел, называвшийся комиссаром, и аббат Доминик. С обоих флангов этап охранялся усиленным эскортом жандармов.

За отправлением осужденных внимательно наблюдали, ожидая их выхода, праздные парижане, дополняя эту невеселую картину.

Когда повозки появились за воротами, они были встречены проклятиями толпы. Каторжники в ответ закричали и затянули воинственную песню, известную на всех каторгах и напоминающую вызов, который преступники бросают обществу:

Шпана не переведется.

Однако аббат простер руки над толпой и над каторжниками, после чего песни стихли и обоз в полной тишине двинулся вперед.

Наши читатели, возможно, не забыли, что сказала г-жа де Розан мужу, предоставляя ему неделю на сборы.

Напомним последнюю ее фразу, которая может служить эпиграфом к настоящей главе, а также и к следующей:

«Неделя? Хорошо, – решительно молвила креолка, – пусть будет неделя. Но если через неделю мы не уедем, Камилл, – прибавила она, бросив взгляд на ящик, в котором лежали кинжал и пистолеты, – мы предстанем перед Богом и ответим за свои действия.

Это так же верно, как то, что я приняла решение еще до того, как ты сюда вошел».

На следующий день после того, как эти слова были сказаны, Камилл получил во время своего разговора с Сальватором послание от мадемуазель Сюзанны де Вальженез, в котором говорилось:

«Салъватор дает мне миллион. Как можно скорее соберите вещи: в три часа мы отправляемся в Тавр».

Лакею, доставившему письмо, Камилл ответил: «Хорошо», затем разорвал записку, бросил клочки в камин и вышел.

Сейчас же вслед за тем одна из портьер в гостиной поднялась и в комнату стремительно вошла г-жа де Розан. Она направилась прямо к камину, собрала обрывки письма и вернулась к себе в спальню.

Спустя пять минут она сложила письмо из клочков и прочла его. По ее щекам скатились две слезы, но то были слезы стыда, а не огорчения. Ее провели!

Креолка посидела некоторое время в кресле, закрыв лицо руками. Она плакала и мучительно соображала, что предпринять.

Решительно поднявшись, она стала ходить взад и вперед по гостиной, судорожно сцепив руки и нахмурившись. Время от времени она останавливалась и проводила рукой по лбу, словно собираясь с мыслями.

Наконец она остановилась и оперлась на угол камина, утомленная, но не сломленная.