– Хотелось бы верить, что именно так все и было.

– Молодой человек, приятель Габриэля, и еще один, незнакомец, очень, кстати, прилично одетый, провожали нас до самого дома. В ту минуту, как я приготовилась постучать, друг Габриэля сказал ему:

«Мне нужно уехать завтра рано утром, я не успею с вами увидеться, а мне необходимо сообщить вам нечто весьма важное».

«Хорошо, – сказал Габриэль. – Если дело срочное, говорите сейчас».

«Это тайна», – шепнул приятель.

«Пустое! – заметил Габриэль. – Элиза поднимется к себе, и вы мне обо всем расскажете».

Я поднялась в спальню… Я так устала, что уснула замертво Утром просыпаюсь, зову Габриэля, он не отвечает. Я спускаюсь к консьержке и расспрашиваю ее. Она понятия не имеет: он не возвращался!

– Брачная ночь!.. – нахмурился Жибасье.

– Я тоже так подумала, – призналась Элиза. – Если бы не брачная ночь, это еще можно было бы как-то объяснить.

– Все понятно, – заметил каторжник, большой мастер объяснять самые невероятные вещи.

– Я побежала в «Синие часы» и в кабаре, где он обычно бывает, хотела что-нибудь разузнать, но ничего ни от кого не добилась и пришла к тебе.

– Обращение на «ты», пожалуй, несколько вольно, – заметил Жибасье, особенно на другой день после брачной ночи.

– Да говорю тебе: брачной ночи не было!

– Это, конечно, верно, – подтвердил каторжник, который с этой минуты начал рассматривать свою старую подружку как новую. – И ты не запомнила ничего подозрительного? – продолжал он после осмотра.

– Что я должна была запомнить?

– Все, черт побери!

– Этого слишком много, – наивно возразила Элиза.

– Скажи мне прежде, как зовут того, кто вас провожал?

– Я не знаю его имени.

– Опиши его.

– Невысокий, смуглый, с усиками.

– Это не описание: половина мужчин невысокие, смуглые и носят усы.

– Я хочу сказать: он похож на южанина.

– Какого южанина: с юга Марселя или с юга Тулона? Юг бывает разный.

– Этого не скажу, он был во фраке.

– Где Габриэль с ним познакомился?

– Кажется, в Германии. Они выехали вместе из Майнца, где обедали в одной харчевне, а потом из Франкфурта, где поделили расходы пополам.

– Какое у них могло быть общее дело?

– Не знаю.

– Не много же тебе известно, дорогая. Из того, что ты мне сообщила, ничто не может нас направить по верному следу.

– Что же делать?

– Дай подумать.

– Ты не считаешь, что он способен провести ночь гденибудь на стороне?

– Напротив, дорогая, это мое внутреннее убеждение. Учитывая то обстоятельство, что он не провел ночь у тебя, он непременно должен был переночевать где-нибудь еще.

– О, когда я слышу «где-нибудь еще», мне мерещатся его бывшие любовницы.

– На этот счет позволь тебя разубедить. Прежде всего, это было бы подло, затем – глупо. А Габриэль не подлец и не дурак.

– Это верно, – вздохнула Элиза. – Что же делать?

– Я же сказал, что подумаю.

Каторжник скрестил руки, нахмурился и, вместо того чтобы посмотреть на свою бывшую подружку, как делал до сих пор, закрыл глаза и, так сказать, заглянул в собственную душу.

Тем временем Элиза вертела пальцами и оглядывала спальню Жибасье.

Ей показалось, что размышления Жибасье продолжаются слишком долго и в конце концов он заснул.

– Эй, эй, друг Жиба! – сказала она, встала и подергала его за рукав.

– Что?

– Ты спать вздумал?

– Говорю же тебе: я думаю! – недовольно проворчал Жибасье. Он не спал, а слово в слово повторял про себя разговор с г-ном Жакалем и начинал подозревать, вспомнив последние его слова: «Где вы ужинаете?» – что начальник тайной полиции приложил руку к исчезновению ангела Габриэля.

Как только у него мелькнула эта мысль, он, не стесняясь, спрыгнул с постели и торопливо натянул штаны.

– Что это ты делаешь? – удивилась Элиза, явившаяся к каторжнику не столько за новостями, сколько, может быть, за утешениями.

– Как видишь, одеваюсь, – отозвался Жибасье, торопливо натягивая на себя вещи одну за другой, словно за ним гонятся или в доме пожар.

В две минуты он был одет с головы до ног.

– Да что с тобой? – спросила Элиза. – Ты чего-нибудь испугался?

– Я всего боюсь, дорогая Элиза! – торжественно произнес каторжник; несмотря на грозившую ему опасность, он не забывал о собственном педантизме.