– Какого цвета желаете коляску?

– Все равно.

– На сколько человек?

– На двоих.

– Госпоже угодно иметь экипаж покрепче?

– Это не имеет значения.

– Путь предстоит дальний?

– Нет. Шестьдесят лье.

– Может быть, госпожа торопится прибыть к месту назначения?

– Да, очень тороплюсь, – кивнула креолка.

– Тогда вам нужна легкая коляска, – продолжал торговец, – у меня как раз есть то, что вам подойдет.

– Хорошо. А где взять лошадей?

– На почтовой станции, мадам, – сказал каретник, усмехнувшись про себя вопросу г-жи де Розан.

– Вы можете за ними послать?

– Да, мадам.

– И доставить запряженный экипаж к моему дому?

– Разумеется, мадам. К которому часу прикажете подать?

Тут г-жа де Розан на минуту задумалась. Свидание или, вернее, отъезд Сюзанны и Камилла был назначен на три часа. Надо было выехать спустя час или хотя бы через полчаса после них.

– В половине четвертого, – приказала она, передавая каретнику свою карточку.

Она пошла было прочь, когда тот ее окликнул:

– Надо бы уладить еще один вопрос.

– Какой? – удивилась креолка.

– Сторговаться бы надо! – расхохотался торговец.

– Я не намерена с вами торговаться, господин каретник, – возразила гордая креолка, доставая из кармана бумажник. – Сколько я вам должна?

– Две тысячи франков, – отвечал каретник. – Будьте уверены, вы получите отличную коляску – элегантную, легкую и надежную.

– Возьмите сколько нужно, – предложила креолка, протягивая бумажник.

Торговец взял два тысячефранковых билета и стал униженно кланяться, как свойственно всем торговцам, одурачившим покупателя.

– Ровно в половине четвертого, – выходя от каретника, предупредила креолка.

– Ровно в половине четвертого, – повторил каретник, поклонившись до самой земли.

Вернувшись домой, г-жа де Розан застала Камилла, он ожидал ее к обеду.

– Ходила за покупками, душенька? – целуя ее, спросил он.

– Да, – ответила креолка.

– Для нашего путешествия?

– Для нашего путешествия, – подтвердила она.

За обедом Камилл острил и, развлекая жену, употребил все хлопушки, имевшиеся в его арсенале. Креолка пыталась улыбнуться, но при этом дважды или трижды судорожно схватилась за столовый нож, глядя на мужа. Тот ничего не замечал.

После обеда – было около половины третьего – Камилл вдруг встал и сказал:

– Поеду-ка в Булонский лес!

– К ужину не вернешься? – спросила г-жа де Розан.

– Мы поздно обедали, – заметил Камилл. – Но если хочешь, дорогая, мы поужинаем, только попозже. И сделаем это в твоей спальне, – прибавил он вкрадчиво, – пусть это будет воспоминанием о прекрасных ночах в Луизиане.

– Хорошо, Камилл, давай поужинаем, – мрачно проговорила креолка.

– До вечера, любовь моя! – попрощался креолец, вложив в свой поцелуй всю страсть, так что г-жа де Розан невольно вздрогнула.

Женщина редко ошибается относительно истинного значения поцелуя. Г-жа де Розан вообразила на мгновение, что еще любима, и испытала дикую радость: он умрет, оплакивая ее!

Она вернулась к себе в спальню, побросала кое-какие вещи в сумку, потом достала из ящика пистолеты и кинжал.

– Ах, Камилл, Камилл! – глухо пробормотала она, поглядывая на кинжал и сверкая глазами. – В меня вселился дух мести, и некогда укоротить ему крылья! Если бы я и захотела тебя спасти – слишком поздно! Голос, повелевающий мне: «Нанеси удар!» – через несколько часов скажет тебе: «Искупи свою вину!»

О, Камилл! Я так тебя любила и еще люблю! Но, увы, более сильная воля, чем моя, повелевает мне за себя отомстить! Сам знаешь, я тебя предупреждала и хотела защитить от своего справедливого гнева! Я говорила тебе: «Уедем! Вернемся под родные небеса! У первого же придорожного дерева мы вновь обретем нашу цветущую любовь!» – но ты не захотел слушать, ты решил от меня сбежать, обманув меня. О, Камилл, Камилл!

Я должна была родшься мужчиной, потому что чувствую, как закипает в моих венах кровь при мысли о мести, и, как римлянин, я проклинаю с любовью в душе!

В эту минуту вошла камеристка и доложила, что к отъезду все готово.

– Хорошо, – коротко отозвалась креолка, вкладывая кинжал в ножны и пряча его в карман.

Она сложила на груди руки и взмолилась:

– Господь всемогущий, дай мне силы довести мою месть до конца!

Она завернулась в широкий плащ и, обратившись к камеристке, уронила единственное слово:

– Едем!

Креолка решительно прошлась по комнатам, окинув прощальным взглядом мебель, картины и разнообразные предметы – свидетелей первых и последних часов ее любви.