Это был тюремный кузнец.

При виде великана-кузнеца каторжники затрепетали и на мгновение отдаленно напомнили травинки, соседние с той, которую только что скосили: они дрожат от корня до головки.

Да и было от чего задрожать.

Кузнец, вооруженный своим тяжелым инструментом, прошел позади каждого из осужденных и одним ударом вогнал болт, скреплявший треугольный ошейник; каторжники от ужаса не могли поднять головы.

Когда с одной партией было покончено, по свистку вывели другую партию каторжников, затем третью и так далее, пока число пленников не достигло трехсот.

Когда все они оказались во дворе, их сковали по двое.

Удерживавшая их цепь проходила от ошейника к поясу, снова поднималась к ошейнику следующего каторжника, и так до конца колонны.

Однако этим не ограничивалось безобразное зрелище. Особый ужас и, так сказать, особенное любопытство вызывали ухватки действующих лиц.

Хотя все они были соучастниками и друзьями по несчастью, хотя они были скованы одной цепью и, по всей видимости, принуждены провести остаток дней вместе, они не ладили и держались отчужденно. Про себя они крыли друг друга на чем свет стоит.

Среди них два наших знакомых (Этеокл и Полиник 28 ) являли печальный пример старой дружбы, рухнувшей в час испытаний.

Мы хотим рассказать о Мотыльке и Карманьоле, которых соединило одной цепью само Провидение.

Мотылек ругал Карманьоля, Карманьоль оскорблял Мотылька. Поверите ли? Тот же градус долготы, под которым они родились, явился, так сказать, причиной того, что грубо проявился этот антагонизм.

Южанин из Марселя состязался в оскорблениях с южанином из Бордо, а тот называл товарища ротозеем.

Костыль и Овсюг, фигурировавшие в этой сцене и скованные одной цепью, тоже являли собой жалкое зрелище. Овсюг называл Костыля солдафоном, а тот его иезуитом.

С другой стороны, в тени, почти в конце колонны, рафаэлевский Габриэль, опустив голову, казалось, лишился чувств в объятиях своего верного друга Жибасье и, похожий на раскаявшегося грешника, вызывал сострадание у зрителей.

Повидавший виды и избалованный Жибасье казался главарем всей банды, душой всей цепи.

Разумеется, все уставившиеся на него глаза действовали ему на нервы, но он старался не обращать внимания на любопытство толпы или, точнее, не скрывал своего к ней презрения.

Безмятежное лицо, ясный взгляд, улыбающиеся губы – все это свидетельствовало о том, что он погружен в задумчивое и отчасти восторженное состояние, в котором угадывались и сожаление, и надежда.

Не оставлял ли он позади себя печальных воспоминаний?

Не был ли он обожаем в двадцати кружках, оспаривавших славу назвать его своим президентом? Самые знатные женщины столицы разве не рвали его друг у друга из рук? И не было ли черным небо в тот день в знак траура по уезжающему горячо любимому сыну?

Остальные заключенные, не имея тех же мыслей, что и он, были далеко не так безмятежны.

Напротив, как только болты были забиты, стали все громче раздаваться возмущенные голоса, тысячи диких криков, звучавшие на все лады, вырвались из трехсот визгливых глоток, дополняя дьявольскую симфонию, которая сопровождалась свистом, гиканьем, звериным рыком, оскорблениями и ругательствами.

Вдруг по сигналу одного из заключенных наступила как по волшебству тишина, и зазвучала соответствовавшая случаю блатная песня, которую каждый заключенный сопровождал звоном кандалов, а все это вместе производило удручающее впечатление. Пение напоминало концерт призраков.

Но вот во дворе появился новый персонаж, к величайшему изумлению толпы, почтительно ему поклонившейся.

Это был аббат Доминик.

Он невесело взглянул на цепь и, устремив взгляд ввысь, словно призвал на несчастных милосердие Божие.

Затем он подошел к начальнику конвоя и спросил:

– Сударь! Почему меня не заковали вместе с этими несчастными? Я такой же преступник, как они.

– Господин аббат, – отвечал капитан, – я лишь исполняю полученные сверху приказы.

– Вам приказано оставить меня свободным?

– Да, господин аббат.

– Кто мог дать подобный приказ?

– Господин префект полиции.

В эту минуту во двор Бисетра въехала карета и из нее вышел человек, одетый в черное, с белым галстуком на шее; он направился к аббату Доминику и низко поклонился, как только тот его заметил.

– Сударь, – обратился он к бедному монаху, подавая ему грамоту. – С этой минуты вы свободны. Вот приказ о вашем помиловании. Его величество поручил мне передать его вам.

– Полное помилование? – переспросил монах, скорее удивившись, чем обрадовавшись.