Но Сава явно владеет собой лучше, чем мне думалось, потому что грязно ругается и вскакивает с кровати.

Упаковывается, шипя от раздражения и неудобства, в джинсы, подхватывает футболку, натягивает на татуированный торс.

Я только ноги успеваю сомкнуть. Смотрю на него, не понимая, как можно, не раздеваясь, а одеваясь, выглядеть до такой степени залипательно?

Это противозаконно! Вот что я вам скажу!

Сава голодно щурится на меня, делает шаг к кровати, затем тормозит.

— Все. Я сваливаю, а то так и не уйду отсюда. Останусь крепостным у твоего деда.

Я сажусь на кровати, подтягиваю к себе простынь.

— Ты быстрей давай, Птичка. Напишешь все и вали. Иначе ты меня знаешь.

— Да-да…

Я тянусь к нему, чтоб поцеловал, Сава тоже дергается ко мне, но тут же снова тормозит, ругается грязно и в одно движение выскальзывает на улицу.

Вскакиваю, подбегаю к окну, чтоб отследить его путь, но вижу белый отблеск футболки уже внизу!

Как он так быстро?

В самом деле, кошак… Мартовский.

Наблюдаю, как мой парень быстро пересекает двор. Как останавливается внезапно, наклоняется и гладит притаившегося в темноте Крошку.

И исчезает в мраке леса.

А я, выдохнув, одеваюсь, подхватываю собранную с вечера сумку, потому что не один только дедушка легко считывает намерения Савы, и иду вниз.

Не скрываясь.

Смысла нет.

Деда нахожу в дальней комнате, в компании лампы и книги. Телевизор он не уважает, а вот читать любит.

Увидев меня на пороге, дедушка откладывает книгу и снимает очки.

— А я все думал, зайдешь или нет… — говорит он тихо.

Я делаю шаг, второй и, бросив сумку, останавливаюсь перед его креслом.

Наклоняюсь и усаживаюсь, как в детстве, к нему на колени.

Дедушка притворно натужно кряхтит, но обнимает меня крепко.

— Здоровенная стала… — ворчит он, — самостоятельная…

— Дед… — вздыхаю я, — он хороший…

— Это не факт.

— Факт. Он — самый лучший.

— Вот тоже не факт.

— Факт. Я его правда люблю.

— И это…

— Факт.

— Ох, Олька… — дедушка укладывает меня себе на плечо, гладит по голове, кресло чуть-чуть раскачивается. Мы с ним раньше часто так сидели, вдвоем. И он рассказывал мне сказки. Страшные, волшебные, про прекрасных принцесс и драконов, про добрых дровосеков и волшебниц, про оборотней и хозяев леса… Мне хочется плакать, потому что именно сейчас, именно в этот момент я отчетливо понимаю, что детство мое кончилось. Не будет больше ничего этого. Странно так… И внезапно.

— Хочешь… — мое раздерганное состояние заставляет говорить импульсивно, — хочешь, я не поеду? Правда. Дедушка… Я тебя не оставлю. Хочешь?

— Ну уж нет… Коза. Ты думаешь, твой щенок тебя тут оставит? Так и будет таскаться, кошак драный, по ночам. А у меня нервы не железные…

— Прости, прости, дедушка…

— Да чего “прости”? Думаешь, я сам безгрешным был? Тоже самым умным себя считал. Аню я от жениха свел. И не посмотрел ни на кого. За ней-то потом и жених ее приезжал, и братья его, и еще много кто… — дедушка тепло усмехается, — а я дурной был, дикий… Как не положил их всех тут, под сосенками, да не заехал на новый срок, до сих пор не знаю. Аня спасла. Так что понимаю я тебя. И его, дурака наглого, понимаю. Не удержать вас. У тебя характер… Мой. Мой характер. А он — весь в папашу. Такой же глаз бешеный. Так что поперек вам нельзя идти. Он мне все еще не нравится, Олька, так и знай. И, если чего… Просто позвони. Больше ничего не надо от тебя будет. Сам все решу. Хоть что-то будет не так… Ты у меня умная девочка, я тебя правильно воспитал. Поймешь, если что не так будет… Позвони. Не молчи. Помни, у тебя есть дед.

— А у деда — ружье… — улыбаюсь я, чувствуя, как тепло на душе от этих слов. Нет, я и так все это знаю, не сомневаюсь, но когда говорят, то… Это просто обволакивает, словно плотное одеяло, через которое ни один кошмар не проникнет.

— Ну зачем ружье? — удивляется дедушка, — СВД вполне целая. И я не так давно к ней приблуду интересную прикупил… Ни один заморский хрен не сравнится, поверь.

— Ох, все. Не хочу про это знать.

Я сажусь ровнее, вытираю слезы, все-таки набежавшие на глаза.

Целую дедушку в колючие щеки.

— Я позвоню. И напишу.

— Обязательно. Этому своему… Не говори, что я отпустил.

— Почему? — удивляюсь я.

— Пусть понервничает. А то все легко ему, щенку.

Я присматриваюсь к дедушке, пытаясь понять, шутит он или нет, а затем, усмехнувшись, киваю.

Дедушка не в курсе, естественно, как поступил со мной Сава, как поиграл, как нервы помотал, иначе бы этого разговора не было бы, да и самого Савы в крае тоже уже не было бы.

Но я-то все помню. Пусть и простила. И даже поняла.