А она ежится, отрицательно машет головой…

Последнее, что я вижу осмысленно: как один из чертей кладет руку ей на плечо.

После этого сознание у меня вырубается полностью. Даже в разговоры не вступаю, просто размолачиваю уродов в пыль прямо между пластиковыми столиками шашлычки.

Шум при этом стоит дикий: орут хозяева шашлычки, гремит посуда, кто-то с улицы тоже кричит, ругаются и стонут валяющиеся по асфальту черти.

А я прихожу в себя, когда моя девочка виснет на моей шее, прижимается и шепчет жалобно:

— Сава, Сава, пошли отсюда, поехали! Поехали!

Я оглядываю поле боя, констатирую, что все живы, хоть и не целы, презрительно сплевываю на понтовые кроссовки одного из чертей и, подхватив Олю за руку, иду к нашей машине.

По пути Птичка пытается сбивчиво объяснить мне, что произошло, но мне глубоко пофиг.

Во мне еще не утихла до конца боевая ярость, фирменная, Симоновская, и все клокочет. И очень хочется вернуться и добить тварей, решивших дотронуться до моей женщины.

Потому что нельзя этого делать!

Нельзя!

Симоновы не позволяют трогать свое!

Но Оля тащит меня к машине, уговаривает успокоиться, и я успокаиваюсь. Хотя все равно надо было добить.

Просто, чтоб не оставлять за спиной.

Именно эта мысль приходит мне в голову через полчаса, когда нас на пустой дороге подрезают сразу три глухо тонированные приоры.

Я смотрю, как из машин выпрыгивают горячие южные парни, и страшно жалею, что послушал Ольку и не вернулся, не добил.

— Сава… Сава… Не ходи никуда, слышишь? — Оля испуганно таращит глаза на подходящих парней, — сдавай назад и все. Мы уедем. Сава!

— Сиди спокойно, Птичка, — говорю я, — и не выходи ни в коем случае.

Оцениваю количество народу, как критическое.

Могут и положить, суки.

— В бардачке телефон, включи, набери Богдаху.

— Сава!

— Все будет хорошо.

Я выхожу из машины, проворачиваю демонстративно в руке небольшую полицейскую дубинку.

Иногда таким уродам хватает и показа.

Тормознут, будут базарить, понтоваться. Потяну время.

Оля наберет Богдахе, он сориентируется, где мы.

Придурки скалятся, переговариваются на своем, оценивающе меня рассматривают. И явно опасаются, потому что разобрался я с их приятелями жестко. Но в то же время не особо боятся.

Мы одни с Олькой, номера московские.

Вид у нас обоих несерьезный по местным меркам.

Залетные туристы, с которых можно что-то поиметь. Смотрю на лица, молодые, мои ровесники. Понятно. Катаются, приключения на свои черные приоры ищут.

Нашли, блядь.

Я уже хочу начать разговор, но не успеваю.

Потому что упускаю из виду, что девушка моя — охеренно инициативная Птичка. И ее ни в коем случае нельзя оставлять один на один… С ее инициативой.

Когда хлопает дверь, я не поворачиваюсь, лишь мысленно закатываю глаза: ну зачем, блядь? Зачем? Сказали же сидеть!

Взгляды чертей переводятся за мою спину и становятся чуть напряженными.

— Отошли, живо! — а вот голос у моей Птички — вообще ни разу не щебет сейчас. Металл прямо.

Поворачиваюсь и проклинаю все на свете про себя!

Моя Птичка стоит у машины с пистолетом!

И очень уверенно целится в чертей!

И, может, выглядит она не особо солидно, но я вспоминаю сайгу в нежных ручках…

И чуть отклоняюсь в сторону, чтоб уйти с линии обстрела.

— И че, — начинает выебываться самый борзый, — че ты сделаешь этой пугалкой? Бросай давай!

— Сейчас брошу, — покладисто отвечает Оля и стреляет.

Выстрел получается офигенно громким и офигенно неожиданным.

Черти замирают, самый борзый, перед ногами которого рикошетит пуля об асфальт, тонко взвизгивает, неверяще глядя на мою боевую Птичку.

А она невозмутимо переводит ствол на второго, тоже довольно близко подошедшего. И снова стреляет. В этот раз уже не предупреждая.

Явно считая, что все, кому надо, уже поняли ситуацию. И одного предупреждения достаточно.

Очень она в этот момент деда своего напоминает.

Когда ствол переходит на очередного черта, они одной слаженной командой наконец-то отшатываются на несколько шагов. Кое-кто поднимает руки. Кое-кто начинает что-то плаксиво говорить, наверно, упрашивает не стрелять.