— Вот. За этот архив в свое время менты много отдали бы. Это — Симка, отец Сим-Сима. Это — Урал, корешок наш общий. Тот еще падла. Этого уже нет… И этого… Давно. Этого, вроде как, нет, был во всесоюзном… Насколько знаю, в Германии сейчас живет, честным хером. Осколки империи, мать ее. Я был уверен, что не доживу до старости. Мы весело жили, куражливо. И коротко. И, в самом деле, не дожил бы. Но… Аню встретил. Увидел… И все. Она меня вытащила. Ради нее все. Если бы не она, не знаю, как бы я смерть твоего отца пережил… Я давно уже забыл, кто я такой был, Оленька. Я не хочу вспоминать. Все, что могу сказать: зло делал, но за все заплатил. И слабых не трогал, женщин, детей, стариков. А то, что грызлись мы… Так волки же. Как не грызть? Или ты, или тебя. После встречи с Аней, я все кинул. Для всех умер. Не было больше Никифора, все. Конечно, не обошлось без денег. Все, что было у меня, отдал, чтоб новую жизнь получить. И не пожалел ни разу. Счастлив был я, Олька, так, как никто в этом мире. И возврата, даже памяти этой — не хочу. И для тебя не хочу. Потому и против. Не против щегла этого, у него есть характер, и видно, что чувствует к тебе что-то. Может, даже любит. Кто их, щеглов современных, знает? Но его семья… Сим-Сим в деле до сих пор. Он — достойный наследник Симки. Понимаешь? А Симка… Редким отморозком… Впрочем, повторяюсь. Кровь дурная. Ничего хорошего не будет от них, Олька. Это словно тебя в камеру к зверям диким кинуть. Волчонок еще зубы молочные не сменил, потому и прикусывает, а не грызет. Но порода в нем есть. Значит, все будет. Я не хочу этого для тебя, Оля.

Я тянусь к деду, становлюсь перед его креслом на колени, убираю тяжелый альбом с черно-белыми лицами незнакомых мне людей прочь, обнимаю.

И шепчу тихо-тихо:

— Ты меня научил жить с волками. Я не пропаду. И мой волк меня в обиду не даст.

Дедушка вздыхает. Медлит, и, клянусь, это самые долгие три секунды в моей жизни! Когда я неистово жду его одобрения. Его благословения.

— Хорошо, Олька, — наконец, говорит он, — но, если что-то пойдет не так… Ты умеешь охотиться на волков, да? И я помогу с облавой. Только дай знать.

— Хорошо… — улыбаюсь я, прижимаясь к нему крепко-крепко.

— Не забывай, что у тебя дед живой имеется. И руки у него не дрожат.

— Ты сегодня это очень убедительно продемонстрировал…

— Ну, рисанулся чуток, — усмехается дед, — а как без этого? На таких волков только хлыст и действует.

— Еще ласка…

— Да прям!

— Бабушка это очень успешно доказала.

— Исключение.

— И у меня тоже.

— Ладно… — дед поднимается, тянет меня с пола, — пойду твоего женишка кошмарить, а то, чувствую, жизнь ему все медом кажется.

Я киваю, сажусь в кресло, руки тянутся к той фотографии, где дед в морской форме. Он улыбается светло и радостно, еще не зная, какая жизнь у него впереди.

— Хорош я был? — кивает дедушка на фотку.

— Огонь!

— Вот то-то…Щеглу сейчас донесу, что, если к тебе ночью полезет, спать будет с Кешей.

— Да он не полезет…

— Плохо ты знаешь своего жениха. Если настоящий Симонов, внук Симки, то сто процентов полезет.

Закопай яму, раскопай яму…

Дрова ему не нравится, как нарубил… Да тут вообще чудо, я хоть как-то их нарубил, учитывая, что топор первый раз в руках держал!

К концу дня я уже настолько не в себе, что даже на постоянно лезущего ко мне Крошку реагирую неадекватно. То есть, вообще не реагирую.

Хотя в любое другое время на такую ходячую милоту позалипал бы. Я же живой, в конце концов, а оно пушистое и ржачное, особенно, когда волка лапами своими за морду цепляет.

Но сейчас то, что я живой, ощущается очень неприятно. Болью во всех мышцах. Даже в тех, про которые я и не знал.

Охрененно тяжелый труд, оказывается, сельское хозяйство!

И, самое главное, работу делаешь-делаешь, а она все не прекращается!

Вот как так?

В любом деле есть время потупить, посмотреть телефон, поболтать, в конце концов… А тут… Одно сделал, тут же другое надо. Другое сделал, а, оказывается, неправильно, и надо переделать. И одновременно, главное, требуется несколько задач решать!

Короче, к вечеру я весь в мыле и в стрессе.

А еще злой до жути.

И все больше хочу утащить Птичку с собой из этого филиала мордора.

Кстати, время я все же не терял, выяснил, где у нее комнатка.

Под крышей.

Высоко.

И забираться туда можно только по скрипучей лестнице.

Гадский дед охрененно быстро на любой неположенный скрип реагирует. И уже два раза меня из дома гонял.

Ну ничего…

Оля моя, кстати, так до конца дня ко мне и не вышла. Хотя я ждал. И футболку не надевал. И крутился возле дома, поглядывая на нужные окна и играя мышцей.

Но все без толку. Блядь!

Ну вот почему не везет-то? Так и приуныть можно!

— Спать будешь в бане, — говорит дед, когда я вечером, пахнущий компостом, сеном, землей и еще хрен знает, каким дерьмом, пытаюсь зайти в дом.

— И чего это?

Твою мать, я сейчас от злобы лопну!

— С того. Полезешь в дом, спущу Жучка. И дробью жопу нашпигую.

— Ой, да больно надо… — разворачиваюсь и, демонстративно никуда не торопясь, вразвалочку, иду к бане.

— Я и смотрю, как тебе не надо… — Усмехается вслед мне дед, — как тому цыгану лошадь…