– Ты знаешь, что этого не будет, – отвечаю я, упрямо скрестив руки на груди.

Данила открывает дверь, и свет ударяет мне в глаза, вынуждая прищуриться.

– Я хочу делать свою работу, не отвлекаясь на путающихся под ногами юных сыщиц, – насмешливо заявляет он. – В качестве жеста доброй воли буду держать в курсе. И, если появятся какие-то новости, сообщу.

Адамов буквально выталкивает меня наружу.

– Как щедро! – фыркаю я, бросая на него прощальный, полный негодования взгляд.

Да что он о себе возомнил?

– Удачи тебе в мире мужчин! – говорит он с улыбкой, перед тем как захлопнуть дверь.

– Удача мне не понадобится. Я профессионал, – устало произношу я, но эти слова тонут в шуме вечернего города.

Глава 10. Данила

Amirchik – Минимум раз

– Она скончалась, – сообщают мне по телефону.

И мое сердце запинается – совсем как в те моменты, как вчера, когда рядом находится Ева, и я превращаюсь в робота, не могу сложить слова в предложения и конвульсивно сглатываю.

– Да, я сообщу ему, – отвечаю собеседнику, сбрасываю вызов и прячу телефон в карман.

Семь утра, мы на пепелище: я и сын женщины, которая пострадала при пожаре. Час назад ее вынесли из огня, и вот мне говорят, что она не выжила. В другой раз мне было бы тяжело сообщить эту новость близким, но не сейчас, когда ее сын, пятидесятилетний пропойца, ползает по обгоревшему остову дома в поисках материной заначки.

– Филя, – зову я.

Мне известно его имя потому, что мы уже выезжали к ним в прошлом году, когда кухня вспыхнула из-за керосинки. И в позапрошлом приезжали, когда дом чуть не сгорел из-за обогревателя. Я лично выносил им предупреждения, но понимал, что все бесполезно: его мать уже в возрасте, она с трудом передвигалась, а Филя вел не тот образ жизни, который позволил бы иметь свои деньги и желание привести дом в порядок. Он практически не вылезал из запоев и превратил их жилище в пристанище для всех асоциальных личностей с округи.

– А? – отзывается тот, не глядя.

И продолжает ворошить кочергой угли – все, что осталось от комнаты его матери.

– Надо поговорить, – хрипло произношу я.

– Опять?

– Да. Иди сюда.

Мы уже выяснили, что он спал, когда начался пожар. И у меня есть подозрения, что причиной стала сигарета, в руке с которой Филя уснул после ночных возлияний.

– Слушай, я же просил тебя ничего не трогать, – напоминаю я, начиная терять терпение.

– Здесь где-то должны быть ее золотые серьги, – бормочет он, копаясь в почерневших обломках мебели.

– Филя, – говорю я холодно, подойдя к нему. – Твою мать не спасли. Мне жаль.

Мужчина поднимает на меня уставший взгляд. Его лицо одутловатое и красное, кожа вокруг глаз сухая и морщинистая не по годам. Сосудистые сеточки на носу выдают его зависимость от алкоголя.

– Мне нужно найти серьги, – заторможенно произносит он.

– Ты слышишь меня? – я повышаю голос. – Твоя мать умерла.

– Еще у нее был крестик. Такой… золотой, – хрипло говорит Филя, теребя кожу на груди. – Она всегда носила его, он был на ней. Мне его отдадут?

– Да, – тяжело вздыхаю я. – Пойдем в машину, мои коллеги подвезут тебя.

– Сережки, – мотает головой мужчина. – Мне нужно их найти.

– Я отдам, если найду, – обещаю ему.

Меня совсем не удивляет его поведение. За три года в дознании я чего только не навидался. Люди гибли, пытаясь спасти близких или имущество. Люди всеми силами пытались замести следы, если кто-то погибал по их вине. Те, что не испытывают сочувствия к пострадавшим, тоже попадались нередко. Кто-то просто не способен чувствовать, а другие, как Филя, давно утратили человеческий облик и связь с реальностью. Вряд ли он осознает, что лишился близкого человека, жилья и может теперь попасть под суд. Хотя, может, и понимает.

Мое дело – найти причину пожара и виновных, к этому я и приступаю, как только Филю увозят с пепелища. В дело вступает оранжевый чемоданчик, и уже через двадцать минут в пакет для улик упаковывается крошечный кусочек табачного фильтра – все, что осталось от сигареты, от которой загорелся диван.

Через несколько часов, когда работа закончена, я ощущаю удовлетворение от того, что сделал все, как надо. Очертил круг возможных версий, по одной из них собрал весомые подтверждения. Теперь слово за лабораторией. Но даже в этот миг меня не отпускает ощущение горечи и внутренней пустоты. Есть то, чего не исправишь, а именно смерть человека. И где бы я ни трудился: на тушении или в следствии, это всегда будет самый сложный момент – когда ты не можешь повернуть время вспять и вернуть погибших в огне.

Я возвращаюсь в часть и первым делом сдаю материалы в лабораторию.

– Ты вообще спишь? Хоть иногда? – интересуется Рома.

Кажется, он только пришел в офис: выглядит свежим, выспавшимся и благоухает парфюмом. Чего не скажешь обо мне – после четырех часов сна и утреннего вызова я больше похож на лешего.

– Что по торговому центру? – спрашиваю я вместо ответа.

– Держи, – он бросает мне папку, которую я ловлю на лету. – Только закончил.

– Наконец-то, – говорю, развернувшись, и направляюсь к двери.