Скрежещущее, въедливое царапанье не прекращается ни на секунду все двенадцать часов. И хорошо слышно женщинам и детям в главной пещере.

Женщинам и детям, зажатым в угол двумя баррикадами. Оставить их здесь — значит подставить под один удар. Отправить в запутанный лабиринт за озером — подставить под другой, потому как у т'хоров хороший нюх, а разделять линию обороны не надвое — натрое у нас не хватит сил.

Единственным вариантом было бы бросить всех тяжелораненых, оставив отряд смертников охранять баррикаду, а самим уйти во все тот же лабиринт. В неизвестность, поскольку никто не знает, куда он ведет.

Слава богам, мы еще не озверели… настолько. И, надеюсь, не озвереем, пока я жива.

Но непрекращающийся скрежет когтей по камню царапает нервы, заставляет вздрагивать и втягивать головы в плечи. В воздухе витает напряжение, густо замешанное на тревоге.

Солдаты стали переговариваться шепотом, постоянно оборачиваясь на заваленный коридор, и — слушать. Слушать до боли в ушах, пытаясь распознать в тихом царапанье признаки надвигающейся лавины.

В пещерах поселился страх.

Я оглядывалась вместе со всеми, но — в другую сторону. Что–то грядет, скоро — пробегает мурашками по коже, и мне лучше, чем кому бы то ни было, известно, откуда.

И потому я совсем не удивляюсь, когда, свалившись на лежак поздно ночью, во сне снова вижу — его.

Заснеженная пустыня сверкает, слепит глаза. Полотна безмятежного, нетронутого снега отражают солнце — холодное, тусклое зимнее солнце. Море затянуто льдом. С неба падают листья — сухие, изломанные и перекрученные осенние; яркие, отмытые весенними дождями, еще липкие первые листочки.

Мы ловим их, стоя, как всегда, на разных берегах.

Мне достается лициния — узкий длинный салатовый листик, пахнущий первыми грозами. Ему — эклирис, изрезанный лист траурного цветка, не вянущий даже под снегом.

— Давайте меняться? — он задумчиво смотрит на причудливо изогнутый лист.

Я удивленно поднимаю брови, но все же киваю. Это же сон. Хотя зачем же меняться?…

Я протягиваю руку и ловлю еще один. И протягиваю зеленую узкую лодочку, отправляя ее с ветром. Посланный мне эклирис падает в снег.

— Плохая примета, — киваю на лист посреди сугроба. — Предвещает смерть.

— А это? — он вертит в пальцах яркий листок. — Предвещает что?

— Не знаю. Значит — все, что угодно, — я улыбаюсь. — Например, весну.

— Навряд ли, — он качает головой. — Вы не доживете до весны.

— Есть такая вещь — чудеса. Вдруг мир сойдет с оси? — я принялась рассматривать листик на просвет. — Солдаты вообще мало боятся смерти, вы не знали?… Хотя, нет, конечно, боятся, как и все. Просто готовы умереть — в сражении, чтобы в итоге защитить тех, кого обязаны защищать. И тех, кого любят.

— Вот только никакой практической пользы это не несет, солдаты это или нет, — он поднял руку и тоже вгляделся в переплетение тонких жилок. — Даже те несчастные, что имели силы бороться с нашим влиянием, достаточные, чтобы осознавать, что происходит, своими жалкими поджогами уносили не так уж много наших жизней, теряя собственную. Это совсем не равнозначный обмен, наши воины размножаются и растут куда быстрее ваших.

— А, так вот что там было, — я глубокомысленно кивнула, взмахнув листком. — Да, есть у нас такой недостаток — не сдаваться. И гадить ближнему до конца. Да по вам это тоже видно — хоть и бывший, но все же соотечественник.

— Нет, — он опускает руку и смотрит на меня. — Похоже, это черта всех созданий Лица. Готовы умереть, отвергая одних и принимая других по критериям, которые не различают толком сами. Даже этот полумертвый ременский маг… Вы бы были благодарны, если бы вам вернули жизнь?

Я задумалась — почти всерьез.

— Наверное. Но зависит от того, для чего ее вернули, и что бы после этого со мной делали. Зная вас…

— Что я делал? — в янтарных бесстрастных глазах, как в зеркале, отражается снежная пустыня. — Я дал ему возможность жить, всего лишь за то, чтобы смотреть его глазами. Даже не контролируя разум — слишком эта ящерица была сильна. И что сделал он? Как только понял, что происходит — скормил мою энергию какому–то увечному мальчишке и, естественно, умер, как должен был без ее поддержки, — пальцы с тонким липким листиком сжимаются в кулак. — Что это, если не напрасная, бессмысленная смерть?

— Почему — напрасная?… Где–то с вами мы расходимся по этому вопросу, честно говоря. В понятийном плане. Хотя, возможно, в древности понятия и были другими… Сколько вам лет? Не меньше тысячи, я знаю, но сколько?

— Я… не знаю, — во взгляде на миг мелькает грусть. — Я помню четвертую династию, когда Солярика еще не была едина. Не знаю, сколько лет прошло.

— Много. Я не сильна в истории, но если когда–нибудь доберусь до библиотеки, узнаю.

— Не доберетесь, — голос все так же бесстрастен.