— Что с вами сегодня такое? — неожиданно спросил он с искренним интересом естествоиспытателя. — Из вас просто–таки… фонтанируют эмоции.

Я молча пожала плечами. Редкое явление для вампира, понимаю. Но это абсолютно не его дело.

— Так что же вы собираете…

Завыл на одной тревожной ноте переговорник за ухом. Нужно сменить наконец звонок…

Я нажала на кнопку сброса.

— Извините.

— Я собираюсь, — сухо начал счетовод, — если вы это хотели спросить, дать делу ход. Именно поэтому помимо вас в моем кабинете находятся эти два фарра, — он посмотрел на сержанта и Ди. Перевел взгляд на меня и сжал губы в нитку. — Фарр Диметро, я бы попросил вас ознакомиться с этими документами, а так же выслушать соображения по этому поводу фарры Морровер. И донести эту информацию до своего начальства. Если руководство Лидры сочтет возможным предоставить нам военную помощь, мы будем крайне благодарны.

Ди сузил глаза и кивнул, протягивая руку за считывателем, изучением которого и занялся, не сходя с места. Пепельные брови, подскочив к волосам после первых же абзацев, там, похоже, и остались.

— Вас, фарр сержант, как командира элитного отряда, я бы попросил произвести инструктаж своих солдат также в соответствии с этим документом, — Бэйсеррон протянул считыватель и сержанту. — И начать подготовку отряда к возможному участию в уничтожении этой… Гм… формы жизни. Вашему командованию об этом сообщат.

— Так точно, — сержант с непроницаемым лицом вскинул руку в салюте. Но кажется мне, что кое–кому он это еще припомнит со своим фирменным садизмом.

— Я же, в свою очередь, — невыразительным тоном продолжил счетовод, глядя почему–то на меня, — собираюсь послать запрос в столичную Академию, о которой вы, фарра, с такой страстью уже упоминали. Очень жаль, что нет генетического материала для анализа, но надеюсь, что факультет ксенологии в курсе, с чем вы имели дело.

— Запрос в Академию я уже отправила.

— В таком случае, я потороплю их с вердиктом, — спокойно отозвался он. — И подам прошение на помощь регулярных войск Мерры. А вас, фарра Морровер, я бы попросил об одном: обдумать возможность вмешательства в эту проблему Корпуса, если никакой другой помощи нам не предоставит ни наша колония, ни Лидра.

— Вы не боитесь Корпуса?

— Идет война, — он принялся вертеть в пальцах световое перо, поджав губы. — Для уничтожения настолько расплывчатой угрозы Центр не пошлет ни одного солдата. Если нам не помогут ближайшие соседи — все это так и останется лежать на Корке. И, думаю, вы вполне осознаете, какой бомбой замедленного действия оно может оказаться. Корпуса я опасаюсь, пожалуй, меньше.

— Зря. Но вы сами сказали — идет война. Война, которую ведет Корпус. Я гарантирую вам отказ, — безжалостно отрезала я.

— И все же… Попробуйте.

— Как хотите.

— В таком случае все свободны. Обо всем, что касается этого дела, докладывать лично мне.

Мужчины прощально поклонились и потянулись к выходу, я же чуть задержалась на пороге, обернувшись:

— Почему это говорите нам вы? Почему не комендант?

— Он не в состоянии. Думаю, вы знаете, почему, — безжалостно припечатал счетовод. — Но если вы хотели узнать, чья это была идея, то — его. Впрочем, я поддерживаю ее.

— Как всегда, — пробормотала я и вышла, коротко поклонившись.

«Знаете, почему»… Знаю. Или догадываюсь. Но я никого ничего делать не принуждала.

Плохо только, что эта фраза почему–то кажется мне знакомой… Как и совесть, говорящая отнюдь не абстрактным голосом.

Мы снова в одной лодке, и это вовсе не кажется мне хорошим знаком, Торрили.

Я медленно пошла по коридору, набирая номер Ремо — звонил мне он. Врач ответил сразу же, будто дежурил с рукой у уха.

— Орие? Подойди в амбулаторию.

— Что случилось? Что–нибудь срочное?

— Вскрытие — вещь не слишком срочная, — нарочито легкомысленный тон разбили нервные нотки. Я встревожилась.

— Ремо, кто умер?…

— Шеско.

За окном сияла безмятежная Дионара, последняя неделя лета. Неделя без засухи, ливней и ненастоящих снегов, первая за сезон. Мир оправился от катастроф, вздохнул и расправил крылья — звенящие от прощальных птичьих песен, изумрудно–лазурные, в прорехах пронзительных небес и отмытой дочиста листвы, с каймой из золота клонящихся к земле хлебов и закатного солнца.

Мир встречал осень тихой безмятежностью, я — недоумением, тихим тем менее, чем больше проходило дней.

На прозекторском столе лежало тело мужчины, после вскрытия ставшее уже даже не телом — сложносочиненным конструктором от органики.