— Тисса!

Я сощурилась, и действительно наконец узнала секретаршу — перемазанную кровью и грязью, в рваном платье и с животным ужасом на лице. А еще я узнала того, кто ломился в первые ряды чуть ли не по головам.

— Лаппо! Какого хрена ты лезешь?

— Если здесь торчать, она погибнет! — зло полоснули черные глаза. Зло и отчаянно. Он протолкнулся вперед и вылетел из пещеры, выдернув у оторопевшего солдата ствол.

— Ты что — идиот?! Стоять! Стоять, я сказала! Слышишь меня, мать твою!!! — заорала я. Взвыла от досады и бросилась следом — ловить придурка. Тисса покойница в любом случае, а Лаппо врач, не так уж их у нас много. За спиной выматерились и бросились ловить нас обоих. Сержант, как пить дать.

Я не оглядывалась, чтобы проверить — в броне я весила слишком много, чтобы быстро бежать, Лаппо же будто сами демоны копытом пнули под хвост — расстояние между нами увеличивалось стремительно.

Он успел. К собственной смерти, и никак иначе — с одним стволом и без брони против стаи.

Загрохотала очередь, на секунду расколов темную массу со светящимися глазами. Я ругнулась — до них оставалось шагов двести, не меньше. Поэтому, не думая и почти не целясь, сделала единственное, что успевала еще сделать — сорвала с пояса световые снаряды и швырнула в самую гущу, проорав: «Глаза!!!», и закрыла лицо локтем.

Глухие тихие хлопки почти потерялись в царящем гаме, но под веками вспыхнул мертвенно–белый свет. Я отсчитала три секунды и бросилась вперед. Сзади высказали недовольство моими методами в глубоко нецензурной форме, а я чуть ли не на ощупь схватила за шкирку Лаппо и потащила назад, пока ослепленные твари не проморгались. Сержант взвалил на плечо вяло обвисшую Тиссу и потрусил следом.

Как ни странно, световые снаряды оказались оружием гораздо более действенным, чем можно было предположить — мы добежали до простреливаемой из пещеры зоны, ни разу не огрызнувшись на преследователей. Судя по всему, глаза у плакальщиц действительно оказались слабым местом.

Едва придя в себя, Лаппо молча поджал губы в ответ на двухголосый мат в свой адрес и унес находящуюся в шоке Тиссу вглубь пещеры. Его–то что за демон лягнул?

Причем по голове.

— Вы что, окончательно свихнулись? — угрюмо поинтересовался майор, привалившись к стене рядом. — Забыли…

— Какая разница, — перебила я. — Теперь уже. Мы кончились пшиком, и, думаю, для вас это не секрет.

— «Солдат старается верить в свой шанс. Один–единственный». Уже нет?

— Один–единственный шанс сейчас слабоват. И годится теперь разве что на вероятность умереть в как можно более многочисленной компании. И я еще посчитаю это удачей, — я скинула перчатку и вытерла пот со лба. — Что слышно? Оттуда?

— Откуда, по–вашему, я могу это знать?

— Вы здесь единственный офицер.

— Что еще ничего… — северянин осекся на полуслове и схватился за начавшую хрипеть рацию. Около минуты напряженно вслушивался, поддакивая, только один раз коротко доложив обстановку. Потом нажал отбой и поднял на меня бесцветные глаза: — Сглазили?

Он отозвал в сторону сержанта. Тот кивал, слушая майора, а на лице застыло поразительно знакомое по зеркалу выражение.

Северянин пошлет нас на смерть. Снова.

— Снимаемся! — заметался под низким потолком сержантский рык. — Отступаем к озерам!

Лабиринт.

Мы снимаемся, оставляем всех, кто еще мог остаться в живых в темных узких закоулках огромной пещеры. Остался, но не успел. И раненых — оставляем тоже?…

Я зажимаю сержанта в угол и спрашиваю об этом в лоб. Потому что иначе я останусь. Сяду на пороге, положу «мать» на колени, и буду ждать конца — умирать, так по совести, а веру в победу я потеряла. И никто не остановит ненормальную служительницу Смерти.

Но нет. Идем. Вместе идем, сохрани нас боги. Потерям на обороне на треть, а то и вполовину больше солдат, но зверьми не станем.

Спасибо хоть за это.

И снова стрельба, грохот и взрывы, от которых только чудом не рушится пещерный свод. И мы тащимся черепахами, плотным кольцом окружая носилки с ранеными.

В висках глухо стучит кровь. Под ногами тоже кровь — свежая и высохшая до толстой корки; шипастые подошвы скользят на влажном камне, скользят по прикладу перчатки, оставляя все те же бурые, кровавые разводы.

Бьет в плечо отдача, пальцы давят на курок, и ревут, ревут над ухом чужие «матери». Заливается визгом стая, сквозь которую прорубается отряд, задыхаются от боли солдаты, которым не повезло, и валятся — нам под ноги. Те избранные, на ком оказалась полная броня, прикрывают внешний край кольца и палят, палят, палят…

Плакальщицы чуяли раненых не хуже обученных магов, и рвались внутрь кольца с яростным остервенением: пока мы собирались, успела подойти еще одна стая, которой трупов не хватило, а голодали они уже явно не первый день.