— Он мне угрожает, что ли? — не поверил Демьян, тыча пальцем в бумагу.

— Предупреждает он тебя, дурака!.. — миролюбиво пробурчал Дашков. — И предостерегает!

— Ни имени, ни подписи, — вздохнул Демьян. — Филькина грамота!

— Печать тоже Филькина? — уточнил Дашков. — Ты на неё через теневое зрение-то посмотри!

— Не было у них по Ишиму наблюдателей! Я точно знаю! — упорствовал Демьян.

— Вчера не было, а сегодня есть, — развёл руками Дашков. — И я тебя, Демьян, тоже, пользуясь случаем, предупрежу: если по твоей милости сюда государевы псы нагрянут, я с тебя лично шкуру спущу! Ещё до того, как тебя метлой по городу гонять начнут!

— А ты-то чего?! — аж покраснел от возмущения Демьян.

Их с Дашковым вражда длилась без малого уже двадцать пять лет. Однако никогда раньше сиятельный князь не позволял себе подобных угроз.

— А у меня и так, знаешь ли, положение в княжестве такое, что хоть стой, хоть падай!.. — пожал плечами Дашков. — И сейчас даже одного пса хватит, чтобы всё к лешему полыхнуло. А если целый опричный отряд приедет? Мне-то что, мой род уже не первый век этими землями правит. А вот что будете делать все вы, ответственные, но проморгавшие? Вот это, конечно, любопытно… Псы ведь вопросы задавать будут. Неудобные вопросы, Демьян. Не буди лихо, в общем, пока оно тихо.

— Мне скрывать нечего! Я верно служил государю и отечеству! — ударил кулаком по столу Лапоть. — И дальше верно служить буду. А боятся пусть те, у кого совесть нечиста.

— А у тебя чиста? — с интересом уточнил Дашков. — Прямо вот, как слеза ребёнка?

— Ты на что намекаешь? — удивился Лапоть.

— Да на то, что ты собрался Седова у себя запереть и не отпускать! Не стыдно разве? — прищурился Дашков.

— У парня все признаки вмешательства в кризис! — упрямо повторил Лапоть.

— А ты поезжай на Подсолнечное кладбище… И на могиле его прадеда, который тебя из задницы вытащил, расскажи, что за подарок ты решил преподнести его потомку! — кивнул Дашков. — А потом, когда долг крови за всю свою семью не отдашь, тогда и будешь рассказывать мне про чистую совесть.

— Седовых нет больше!.. — не поверил Лапоть.

— Ага, а в кризисе у тебя кто лежит? Самозванец, да? — хмыкнув, поинтересовался Дашков. — И чьё фамильное имя он носит?

— Ну так мало ли Седовых на свете! — неуверенно парировал Лапоть.

— Вчера, в три часа ночи, сердце рода начало стучать, Демьян… — внимательно глянув на приборы, проговорил Дашков. — Сегодня оно бьётся ровно и размеренно, как полвека назад. Мальчишка что-то сделал, и теперь ты должен ему, как Седову. Хочешь наплевать на свой долг? Флаг тебе в руки и броневик навстречу. Ведь ты сам клятву его прадеду давал. И никто тебя за язык не тянул.

Мужчины замолчали, поглядывая на один из экранов, где видна была кушетка со спящим на ней Седовым.

— Ладно… Когда-то мы с тобой были друзьями, Демьян… — вздохнул Дашков. — И я был бы подлым человеком, если бы не пришёл и не предостерёг. Моя совесть чиста. Действительно чиста. А ты… Ты сам решай.

— Всё это время ты хранил артефакт Седовых? — спросил Лапоть, подняв взгляд на сиятельного князя. — Почему не сказал?

— А зачем? Чтобы убедить тебя, что я не виноват в случившемся? Так я и сам в это не до конца верю… — ответил Дашков, поднимаясь из-за стола.

В последний момент он оглядел чашки с недопитым чаем, печенье, с горкой вываленное на тарелку… И, подхватив лакомство, отправил его в рот, принявшись с аппетитом жевать. Печенье оказалось вкусным, но очень сухим. Захотелось пить. Дашков направил на одну из чашек очищающее плетение, сделав и чай, и саму чашку стерильными. После чего радостно отхлебнул, но, сразу же поморщившись, вернул посудину на место.

— Это кто же столько сахару-то сыплет? — удивился он. — Запил печенье конфетой, ей Богу!

— Ты ведь не сможешь ничего сделать! — помотал головой Лапоть, не обратив внимания на историю с печеньем и чаем никакого внимания. — Тебе запретили!

— Запретили, — кивнул Дашков. — Он и сам всё сделает. Лучше, чем я.

Дашков так и не пояснил, кого он имел в виду под словом «он». А Демьян не стал спрашивать. Когда сиятельный князь вышел, голова Тёмного Приказа скомкал послание опричника и, подкинув в воздух, поджёг так, что на пол осыпался лишь пепел.

А затем снова посмотрел на экран.

На кушетке с безмятежным лицом лежал молодой парень, переодетый в льняные штаны и рубаху. А приборы врачей тревожно попискивали, сообщая о том, что в кризисе молодого Седова что-то идёт совсем не так, как у нормальных двусердых.

Из книги Д. А. Булатова «Чёрное сердце и Тьма»*

Тьма всегда приходит исподволь. Она шепчет вашей душе по ночам, она угадывает ваши желания — и в, конце концов, преломляет ваш угол зрения, будто оптическая линза. Цвета изменяются, и то, что раньше было светлым и радостным, начинает казаться тёмным и мрачным. А то, что было мрачным — становится радующим и вдохновляющим.