Ацетон подошел скованно — его заповедное место заняли. Он притаился за просевшим каменным надгробием. В малиннике шумно дышали, но молчали. Ага, женщина стонала. Опять та парочка. Повадились трахаться на кладбище.

— Блин, в натуре, — буркнул Ацетон.

В склеп лезть не хотелось еще по одной причине: туда могли заглянуть землекопы. Например, Коля Большой. Тогда водкой пришлось бы делиться. Ацетон злобно глянул на малинник — надо показать этой парочке, чьи шишки в лесу. Дать ему в дыню, а ей по заднице. А если мужик лось здоровенный? Швырнуть в них каменюгу? Или позвать Колю Большого.

— Кучеряво трахаются, — шепотом решил Ацетон.

Парочка затихла. Видать, устали. Бомж прислушался. Что дальше? Ага, разговор вполголоса.

— Ну? — спросила она.

— Не могу, — голос мужчины был невнятен, словно путался в прутьях малинника.

— Мы же решили, милый…

— У психологов есть понятие «синдром опустевшего гнезда». Когда человека бросают.

— А мое опустевшее гнездо? — Ее голос взвился над оградой.

— Бросить ее не хватает сил.

— Разве она малолетка? Была замужем.

— Муж умер.

— Разве у вас есть дети?

— Дочь взрослая.

— Тогда что же тебя держит — любовь?

— Совесть.

— Ах, совесть. А на меня твоей совести не хватает? — Голос женщины разгорячался не по-кладбищенски.

— У нее больное сердце.

— Твое присутствие его не вылечит.

— Подожди немного.

— Запомни, ты мой и больше ничей!

Разговор неинтересен, как надмогильная речь. Спугнуть их, к хренам собачьим…

Бомж достал помидор, крупный, переспелый, сочноволокнистый. Положив на свою лысину, ударом кулака Ацентон его расплющил. Мутно-розовый сок побежал двумя потеками по щекам, а помидор, ставший плоским, сполз на лоб, как раздавленная красная тварь. Раздвинув еще малолистные стебли малинника, он просунулся ближе к парочке, распахнул рот до ушей и вывалил язык до безобразного предела. Сейчас они обалдеют…

Он не понял, парочка лежит или сидит, одета или раздета, женщина на нем или мужчина на ней… Парочка, дерьма ей досыта, бомжа не замечала. Ацетон набрал воздуху и проблеял на все кладбище:

— Бэ-э-э-э!

Женщина вскрикнула. Ацетон пошел прочь спокойно, даже шага не убыстрив — не побегут же они за ним голышом. Главное, в склепе есть стакан, а за кустами пришлось бы сосать из горла.

Он спустился под землю, старым ватником отер следы помидора, выпил и закусил, как нормальный белый человек. Хотел уже было задвинуть плиту и вздремнуть…

Коля Большой заглянул в склеп:

— Ацетон, козу не видел?

— Какую козу?

— Которая блеет.

— Пусть блеет, — зевнул бомж.

— Наверное, бабка, рожа пенсионная, где-то пасет. Директор приказал выгнать.

— Коза ушла.

— Видел, что ли?

— Ага, оделась и ушла.

— Кто оделась?

— Коза, и ушла вместе с ним.

— С кем с ним?

— С козлом.

Поскольку двери в кабинет Лузгина отсутствовали, то нужно либо входить, либо проходить мимо. Эльгу ни одно из этих положений не устраивало, поэтому она стояла, прижавшись к стене в странной позе, словно готовилась к прыжку. Впрочем, прыжок не вышел бы по той причине, что правая рука держала чашку с кофе. Левая же с пугливой — или брезгливой? — силой прижимала карман сарафана. Лето, лучшего доказательства не требовалось. Сарафан белехонький, но в частых местах как бы отпечатались веточки, сучочки, неровная кора… Живая березка.

Она дрожала, потому что Лузгин сидел за столом будто изваяние. Утекал момент, стыло кофе… Могла войти, но ей требовалась спонтанность. Она, спонтанность, пришла откуда-то из недр лаборатории — Лузгина звали к телефону.

Виталий Витальевич вышел и наткнулся, как напоролся, на секретаршу. Эльга ойкнула. По всем законам гидродинамики кофе из чашки должно бы плеснуться на грудь Лузгина. Но, похоже, кофе подчинялось другим законам, потому что черно-блесткая поверхность чашки лишь качнулась; зато другая жидкость в бутылочке из-под кетчупа вопреки всем законам метнулась из горлышка и тонкой струей прыснула в широкий галстук. Лузгин стряхнул капли, поморщился и пошел — он спешил к телефону.

Эльга поставила кофе на стол. Лузгин вернулся скоро.

— Чем ты меня облила?

— Нечаянно, остатки пепси…

Кофе он выпил, как всегда, скорым глотком. И, как всегда, не преминул понасмешничать:

— Ждешь?

— Чего?

— Счастья.

— Виталий Витальевич, я жду удачи.

— И наверняка считаешь, что удача должна прислониться к тебе своим теплым замшевым бочком, а?

— Почему бы не прислониться?

— Хочешь секрет?

Она хотела, даже привстала на цыпочки, словно Лузгин пообещал ее поцеловать.

— Эльга, между обстоятельствами жизни и состоянием счастья нет прямой зависимости.

— Лишь бы дождаться удачи…

— Мало дождаться. Удача приходит ко многим, а толку? Над удачей, Эльга, надо работать.

Лузгин сел за стол, и секретарша уже видела, как его сознание затмевается бумагами, графиками и таблицами; видела, как его сознание отодвигает и пустую чашку, и ее, и все мысли о счастье и удаче. Эльга села так, чтобы он видел ее ноги. Ноги без чулок — летние. Сарафан вздернулся ровно на столько, на сколько требовалось приоткрыть колени, вернее, ямочку на бедре, нежную, как у ребенка.