Ирине Владимировне захотелось скомкать пакостную бумажку и швырнуть в приоткрытое окно. Но пакостная бумажка оказалась сильней и притягивала к себе.

«Ты даже прекраснейший фильм «Эммануэль» не досмотрела, обозвав его порнухой. Носишь аляповатые лифчики и грубые трусы, не понимая, что эфемерное нижнее белье делает женщину эротичной. Хотя бы сделала себе силиконовую грудь! Ты не знаешь ни одной сексуальной позиции, а ведь их десятки. «Камасутра» называет 64 позы. Ты устарела, как ситцевая занавеска. Бреешь подмышки, а это вышло из моды, потому что волосы мужчин возбуждают: теперь даже на купальниках пришиваются искусственные подмышки из меха горного барана. Зачем ты удерживаешь Виталия? Неужели не заметила, что он занимается с тобой сексом, только когда выпьет? И не чувствуешь, что он живет с другой женщиной? Не забывай, что ты старше Виталия. Отпусти его. А сама походи на лекции «Секс для пожилых». Подай объявление в службу знакомств, что женщина сорока восьми ищет мужчину для совместного просмотра латиноамериканских телесериалов».

Без подписи.

Дочитав, Ирина Владимировна встала и прошлась по комнате походкой человека, отсидевшего обе ноги. Здравый смысл подсказывал: надо что-то делать, но что — здравый смысл не подсказал. Ирина Владимировна ткнула кнопку приемника. В комнату, наполненную светом радостного мая, хлынули звуки романса «Жалобно стонет ветер осенний»…

Ошарашило не само письмо, не тон, не наглость — поразило знание подробностей интимных, которые никто не знал, кроме мужа. О нижнем белье, о сексе, о еде, о подмышках… Неужели Виталий их жизнью с кем-то делился? С кем-то… С женщиной, своей любовницей, стиль письма дамский…

Самые ненужные истины — истины очевидные. Ее сознание эту очевидную истину — с любовницей — отвергло с порога. В наш век техники, когда видят и слышат сквозь стены, все- можно подсмотреть. В конце концов, Виталий по доверчивости мог поделиться с другом, грех небольшой, а от друга пошло дальше, до какой-нибудь кляузницы или завистницы, севшей за пишущую машинку.

А ведь появление этого письма или чего-то подобного Ирина Владимировна предчувствовала. Она не знала, как и чем, но в часы, когда Виталий опаздывал с работы или был в командировке, ее душа — нет, не сердце, а именно душа — начинала дрожать такими мелкими колебаниями, что их не засек бы никакой сейсмограф.

Последнее воскресенье вообще испугало. Когда Ирина Владимировна утром открыла глаза, Виталий стоял перед кроватью с подносом. Подал кофе в постель, чего никогда не делал и к чему она не привыкла. С тех пор ее грыз противный и бессмысленный вопрос: какую вину муж хотел искупить этим красивым и забытым в России жестом?

Ответ пришел в конверте…

Раздумывая, словно решая в уме задачу, Ирина Владимировна взяла трубку и набрала номер. Ответила, как всегда, лаборатория, и, как всегда, за мужем куда-то сходили.

— Виталий, это я…

— Что случилось? — насторожился он, но не от звонка, а от голоса жены.

— Виталий, где можно купить мех горного барана?

— Что?

— Спрашиваю, когда придешь домой?

— Вероятно, в семь. А почему звонишь?

— Атмосферное давление перепадает.

— Мне показалось, ты сказала про какую-то шерсть…

— Да, шерсть горного барана.

— Ирина, ничего не понимаю.

— Потому что я выпила бокал сухого вина.

— Одна?

— С горным бараном. Пока!

Ирина Владимировна положила трубку и разодрала письмо.

Вечерние сумерки слились с наплывшими сухими тучами. Вся тьма земли легла на кладбище — креста было не разглядеть. Лишь стволы берез да редкие белые памятники светлели кое-где как привидения. И Коле Большому никак было не взять в толк, как в этой слепоте Ацетон умудряется наливать в майонезные баночки водку поровну. Но спросил о другом:

— Где достал-то?

— При царском режиме богатеи памятники ставили, чтобы себя показать.

— Памятник продал?

— Малую часть.

— Голову, что ли, спилил?

— Я не отморозок; длинную палку взял.

— У кого?

— На западных воротах статуя торчит…

— Минерва, — вставил Коля Большой, любивший читать надписи.

— У нее и оторвал.

— Копье?

— Бронзовое. На бутылку в пункте приема дали.

— Грязно следишь, — не одобрил Коля. — Можно кладбища лишиться, а оно место хлебное.

— Дерьма тебе в мякоть, — обругал его Ацетон. — Теперь целые трансформаторные будки сдают в цветные металлы. Слыхал? Тепловоз отправили в ремонт, потом признали для ремонта якобы негодным и продали как железо.

Ацетон хотел было разразиться длинной речью насчет того, что умные люди не медные копья Минерв продают, а заводы и месторождения прихватывают. Но жидкость по организму растекалась. Ничего приятнее этого Ацетон не знал. Поэтому тянуло на разговор обстоятельный. Требовался зачин. И он спросил, хотя историю приятеля знал:

— Коля, жена тебя за что выгнала?

— Говорил же… Работы нет, денег не приносил.

— Не за это, Коля.

— Ну, бабенку я завел…

— И даже не за бабенку. А за то, что бабенку посещал, а ужинать приходил к жене. Если бы жрал у бабенки, то числился бы в женатых до сих пор.