Сарказм сработал как красная тряпка на взбешенного быка. Казимир мгновенно побагровел, скулы заострились. Но прежде чем он успел что-то выкрикнуть, вперёд шагнул один из его спутников — коренастый брюнет с тяжёлой челюстью.

— Ты, гусарская вошь, недостоин даже пыли с сапог пана Казимира! — проревел он, резко срывая перчатку с руки. Белая лайка мелькнула в лунном свете, словно взметнувшаяся птица. Шляхтич швырнул её к моим ногам, — За оскорбление! Завтра, на рассвете, у Каменной Балки! На боевом оружии, на саблях!

Я не сдвинулся с места, чтобы подобрать брошенный предмет. Лишь чуть заметно кивнул шляхтичу, глядя на перчатку у своих сапог.

— Принято. Шесть утра. Не опоздайте.

Едва я договорил, как вперёд выступил следующий поляк — высокий, худой, с лицом аскета и горящими фанатичным блеском глазами. Какие-то они все нервные, эти поляки. Заводятся с полуслова.

— И я вызываю тебя, убийца! За кровь невинно павших! — Его перчатка шлёпнулась на землю рядом с первой. — Там же! В семь!

Затем вперёд вышел третий, с бегающими глазами и с голосом, дрожащим от ненависти:

— Моего кузена ты заколол, как свинью! Завтра! В восемь! У Балки!

Четвёртый, молчаливый и мрачный, просто бросил свою перчатку к уже лежащей кучке, не утруждая себя словами. Его взгляд говорил сам за себя — обещание смерти.

Наконец, в мою сторону шагнул сам Казимир. Он не спешил. Его движения были плавными, хищными. Он снял перчатку медленно, почти ласково, и бросил её аккурат поверх остальных. Его улыбка была ледяной, как клинок.

— Чтобы ты не скучал в ожидании своей очереди к праотцам… — прошипел он, еле слышно. — Я буду последним. В полдень. Там же. Надеюсь, к тому времени ты ещё будешь способен держать оружие. Хотя… — он окинул меня презрительным взглядом, — … в этом я сомневаюсь.

Шесть перчаток. Шесть вызовов. Шесть дуэлей подряд. Начинающихся на рассвете и заканчивающихся в полдень. Расчёт был ясен: даже если я выживу в первых поединках, к последнему, с Казимиром, я буду измотан, ранен или просто обескровлен. Это выглядело как смертный приговор, оформленный по всем правилам светского этикета.

Внутри всё заледенело, сжалось в ледяной комок. Шесть дуэлей… Это было не просто безумие, это был приговор. Но отступить — значило навеки опозорить себя и всех, кто стоит сейчас за мной. Гусары за моей спиной молчали, их лица потемнели от осознания масштаба ловушки. Даже Ржевский потерял дар речи, а это, между прочим, совсем из ряда вон выходящая ситуация.

— Не волнуйся, пан Казимир, — произнёс я, заставляя голос звучать ровно, почти насмешливо. — Постараюсь сохранить силы специально для вас. Надеюсь, ваше искусство фехтования столь же изысканно, как и манера бросать перчатку последним.

В этот момент из распахнутых дверей бального зала на террасу вылетел полковник Давыдов. Видимо, он заметил, что его подопечные колектичео исчезли из зала и данный факт его слегка насторожил.

Орлиный взгляд полковника мгновенно оценил картину: наша напряжённая группа, поляки с лицами победителей, белеющие на земле перчатки.

— Что здесь происходит, господа?! — спросил Давыдов резко, стремительно спускаясь по ступеням в сад. — Напоминаю, бал — место для танцев, а не для выяснения отношений!

Казимир мгновенно преобразился. Двуличная гнида… Его лицо осветила вежливая, ничего не значащая улыбка.

— Абсолютно ничего, господин полковник! — воскликнул он с лёгкой театральностью. — Просто любовались луной и… обменивались любезностями с нашими храбрыми гусарами. Не правда ли, поручик Бестужев?

Все взгляды устремились на меня. Гусары замерли, каждый мускул их тел напрягся, стараясь не выдать напряжения. Давыдов смотрел в мою сторону пристально, ожидая подтверждения или разоблачения. Сказать правду — означало навлечь на себя немедленный гнев полковника и, вероятно, отмену дуэлей через арест. Но это означало и позорное клеймо труса.

Я медленно наклонился, поднял с земли не глядя одну из перчаток — ту, что бросил молчаливый поляк. Смахнул с неё несуществующую пыль.

— Совершенно верно, пан Казимир, — ответил я, поворачиваясь к Давыдову с самой невинной улыбкой, какую только смог изобразить. — Замечательная луна. И беседа… крайне познавательная. Пан просто уронил перчатку. Вот, держите, — я протянул обозначенную вещь Казимиру. Тот взял её, едва скрывая ярость за маской вежливости.

Давыдов посмотрел на меня, потом на поляков. В его глазах читалось недоверие, но открытого повода для гнева не было, несмотря на кучу этих чёртовых перчаток, которые говорили сама за себя.