Он не договорил. Один из молодых гусар, не в силах сдерживать ярость, выхватил перчатку и швырнул её в сторону опешившего Казимира.

— Я вызываю вас, пан! За подлость!

Это стало сигналом. Словно прорвало плотину.

Начался невообразимый хаос. Гусары ринулись вперед, каждый выкрикивая свой вызов, швыряя перчатки в сторону оцепеневших поляков. Это была буря, шквал, лавина оскорбленной чести.

— И я! За бесчестный сговор!

— Я вызываю тебя, трус!

— И тебя, и тебя! Всех!

На каждого из тридцати шляхтичей — и на дуэлянтов, и на зрителей — обрушился град вызовов. Вскоре у их ног лежала гора из сотен перчаток. Поляки, еще минуту назад чувствовавшие себя хозяевами положения, попятились. Их лица выражали смесь ужаса и негодования.

— Стойте! — закричал кто-то из них, отступая. — Это нарушение! Вы нарушаете дуэльный кодекс!

— Это бесчестно! Так не поступают благородные дворяне! — вторил ему другой, панически оглядываясь на море алых мундиров.

Теперь настала наша очередь смеяться. Из рядов гусар медленно выехал Орлов. Он остановил коня прямо перед сбившимися в кучу поляками и смерил их долгим, язвительным взглядом. На его губах играла ледяная усмешка.

— Что такое, панове? — протянул он с издевательской вежливостью. — Где же была ваша честь, когда вы вшестером вызывали одного? Когда посмели оскорбить весь гвардейский полк?

Слова Орлова повисли в воздухе, как приговор. Поляки, бледные и растерянные, окончательно поняли, что правила игры изменились, и кодекс чести, на который они так рассчитывали, превратился в пыль.

Им не дали времени на раздумья.

— За честь полка, братцы! — взревел Ржевский, и это стало боевым кличем.

Гусары не ждали команды. Они ринулись вперед, как стая голодных волков. Это не было похоже на дуэль. Это было похоже на пир, где каждый выбирал себе блюдо по вкусу. Началось тотальное, веселое и беспощадное избиение. Поединки шли за поединком, не прикращаясь.

Я, окрыленный этой сумасшедшей поддержкой, почувствовал, как по венам ударил чистый адреналин. Страх исчез, осталась только ярость и азарт. Мой взгляд метнулся к главному врагу.

— Казимира мне оставьте! — заорал я, пытаясь пробиться сквозь стену своих же товарищей к змееглазому.

— Э, нет, поручик! — со смехом преградил мне дорогу Марцевич, уже обезоружив какого-то молодого поляка. — Ты уже развлекся, теперь наша очередь! Отдыхай, герой!

Ржевский, скрестив саблю с Казимиром, дрался легко, играючи, и при этом успевал подбадривать меня:

— Ты что, Бестужев, и вправду думал, мы тебя одного бросим? — крикнул он, парируя яростный выпад. — Мы — гвардия! Стоим друг за друга до конца!

Я с удивлением увидел в самой гуще Орлова. Он фехтовал с какой-то артистичной, злой грацией, не нанося серьезных ран, но заставляя своего противника выглядеть полным неумехой. Парировав очередной удар, он поймал мой взгляд и с едкой усмешкой бросил:

— А что? За честь полка постоять надо. Да и развлечение хорошее!

Это было настоящее «рубилово». Звон стали слился в один непрерывный гул. Поляки, столкнувшись не с одним измотанным противником, а минимум с двумя сотнями свежих и разъяренных гвардейцев, не имели ни единого шанса. Их сопротивление было сломлено в считаные минуты. Их обезоруживали, валили на землю, срывали дорогие кафтаны. Гусары не убивали — они унижали, полностью «разматывая» всех тридцать шляхтичей на глазах у их же слуг, втаптывая их гонор и спесь в грязь Каменной Балки.

В разгар этого безумного веселья, когда последний из шляхтичей был обезоружен и брошен на землю, на гребне холма показалась новая группа всадников.

Возглавлял их полковник Давыдов. Рядом с ним ехали другие высшие офицеры полка: полковник Мандрыка, суровый, как скала, полковник князь Абамелек с его аристократически-брезгливым выражением лица, ротмистры Бороздин, Трощинский и Акинфиев, штабс-ротмистры князь Багратион и граф Салтыков. Замыкал процессию адъютант командира полка, поручик Василий Давыдов. Вся полковая элита.

А чуть позади них, бежал с лицом бледным, но решительным, Захар. Старик все-таки ослушался. Он побежал за подмогой.

Триумфальные крики гусар замерли на полуслове. Шум и гам сменились мертвой, звенящей тишиной. Сотни глаз уставились на прибывшее начальство.

Полковник Давыдов и остальные офицеры медленно въехали на поляну. Они молча смотрели на развернувшуюся перед ними картину: тридцать поверженных, униженных и изрядно помятых поляков, сидящих на земле; горы брошенных перчаток и сабель. Растоптанный «пикник» со скатертями и разбитыми бутылками и шестьсот торжествующих, разгоряченных боем гусар.