После моего пояснения мысль о том, чтобы явиться на враждебную территорию не вдвоём, а сплоченной группой ветеранов ночной стычки, показалась Ржевскому привлекательной. Его лицо посветлело, а в глазах зажегся знакомый азарт.

— Дьявол, Бестужев, ты прав! — Поручик звонко хлопнул себя по ляжке. — Пусть эти польские крысы знают, с кем имеют дело! Мы не парочка забияк, а гусары! Герои! Алексин вон, так и рвется всегда в бой, Марцевич — непоколебимая стена! Да и остальные… Ох, и повеселимся мы сегодня!

Ржевский восторженно закатил глаза и несколько раз причмокнул губами. Он уже представлял, как наша группа в парадных мундирах производит фурор.

— Веселье — потом, — напомнил я сухо. — Сначала — осторожность и готовность. Отправляйся к нашим. Скажи, пусть готовятся. Времени в обрез осталось. Пистоли… на всякий случай…

— Возьмем! — Перебил меня Ржевский, не дослушав до конца.

— Нет! — Резко ответил я. — Как раз наоборот. Пистоли не брать. Знаю я вас…Придется потом не только за поляками следить, но и за вами. Мы идем показать, что нас не сломить и не запугать. И что за каждым из нас стоит весь эскадрон. Оружие — только сабли и только для красоты образа. Если что-то пойдет не так, справимся голыми руками.

Ржевский кивнул, уже мысленно составляя список «приглашенных» на бал бойцов.

— Договорились, граф! Сейчас же поскачу их собирать! Эх, и удивим же мы Ожаровского своей компанией!

Поручик схватил кивер и, бодро отсалютовав Антонине Мирофановне, которая наблюдала за нами с затаенным беспокойством, выскочил из комнаты. Вдова, кстати, тоже оказалась в списках приглашенных, а потому была вынуждена заняться своей подготовкой к праздничному мероприятию.

Я остался у окна. Закат догорал кровавым золотом. В доме пахло воском, духами Ржевского и тревогой. Я провел пальцем по холодному клинку «Сокола».

Бал… И Ночь! Казалось бы, вершина светской жизни. Но для меня и моих гусар это могло стать лишь другим видом поля боя. Бархатным, блестящим, но не менее опасным. И мы шли на него во всеоружии, готовые ответить на любой вызов. Поляки жаждали реванша? Что ж, они его получат. Но на наших условиях.

Прошка подал мне отблескивающий кивер.

— Готовы, батюшка? — спросил он с обожанием.

— Готов, Прошка. Как никогда. Подавай коня. Пора на бал.

Через полчаса мы с Ржевским и группа наших товарищей в количестве шести человек, уже приближались к месту проведения бала.

Конь подо мной нервно перебирал ногами, пар от его ноздрей смешивался с холодным вечерним воздухом Вильно. Перед нами, как огромный светящийся корабль, высился особняк графа Ожаровского. Окна сияли тысячами свечей, лилась музыка, сквозь распахнутые двери доносился гул голосов. К парадному подъезду мы явились целым отрядом.

Рядом со мной, сияя довольным лицом и щегольски откинувшись в седле, гарцевал Ржевский. Сзади, выстроившись почти в шеренгу, — Алексин, Марцевич и еще четверо гусар нашего эскадрона, тех самых, кто был в ту ночь в проклятой корчме.

Все — в парадных доломанах, с начищенными до зеркального блеска сапогами и киверами. Мне кажется, сегодня дрогнет не одно девичье сердечко.

Наш неожиданный «парад» сразу привлек внимание. Слуги у входа замерли, выпучив глаза. Те, кто выбегал встречать экипажи, остановились как вкопанные. Даже несколько прибывших дам и кавалеров, отпрянули в сторону, с любопытством и легким испугом разглядывая грозную процессию гусар.

Именно в этот момент из-за угла особняка, появился сам полковник Давыдов, явившийся на бал, как и мы, верхом, в парадном мундире. Он сначала уставился в нашу сторону непонимающим, удивленным взглядом, но уже в следующую секунду его лицо, обычно озаренное удалью или иронией, побагровело от неконтролируемой ярости.

Конь Давыдова, почувствовав шпоры, рванул вперед, и через мгновение полковник уже был рядом, нависая надо мной. Его глаза метали молнии.

— Бестужев! — прошипел он так, что, казалось, слышали только я и Ржевский, но гулявшие неподалеку гости невольно решили погулять в другом месте. — Какого черта?! Что это за самовольство?! Я говорил — вы и Ржевский! Вы! Двое! И точка! Эти тут как оказались?!

Давыдов ткнул пальцем сначала в меня, потом в Ржевского, а потом размашистым жестом обвел всю нашу гусарскую «делегацию». Его взгляд скользнул по серьезным, напряженным лицам Алексина, Марцевича и других.

— Вы с ума сошли? Вы хотите устроить здесь казарму? Или…– голос полковника понизился до смертельно опасного шепота, — … вы ждете тут боя?

Я держался прямо, чётко, уверенно. Встретил гневный взгляд Давыдова спокойно. Голос мой звучал ровно и отчетливо, чтобы слышали гусары:

— Господин полковник, не понимаю причины гнева. Я действовал исключительно в рамках вашего приказа. Вы сами так распорядились.

— Кто?! Я?! — Обалдел от моей наглости Давыдов.

— Так точно. Вы сами изволили сказать после того, как я вышел от министра:«Приглашения — всем, кто отличился в той истории». — Я чуть повернулся в седле, указывая кивком на стоящих сзади гусар. — Вот они. Те самые, кто отличился. Кто с оружием в руках доказал верность присяге и товарищам. Разве не так? Разве не все они заслужили право быть здесь, под знаком «отличившиеся»?