Я окинул их взглядом и почти сразу заметил:

— Корнета Алексина не вижу.

Ржевский загадочно усмехнулся:

— Он еще появится, не сомневайся.

Захар, до этого момента тихо страдавший в углу, недоуменно захлопал глазами. До него, наконец, дошла серьезность происходящего.

— Батюшка, к чему секунданты? Разве дуэль какая?

Один из молодых гусар, не подумав, выпалил прямо и без обиняков:

— Да, дуэль! И не одна, а целых шесть у поручика Бестужева!

Воздух будто треснул от напряжения. Захар схватился за голову, его лицо исказилось от ужаса.

— Шесть?! — взвизгнул он. — Убийство! Это ж чистое убийство! Они его на куски порубят! Надо к полковнику! К Давыдову! Срочно! Он остановит это безумие!

Старик уже было метнулся к выходу, но я его опередил. Прошка, стоявший рядом, наоборот, выпрямился, глядя на меня с немым, фанатичным восторгом. В его глазах я был абсолютным героем, бесстрашно идущим навстречу своей судьбе. Он был горд за своего барина.

Я преградил Захару путь. Мой голос прозвучал жестко, обрывая причитания старика.

— Стоять.

Захар замер, испуганно глядя на меня.

— Если ты, — я посмотрел ему прямо в глаза ледяным, не терпящим возражений взглядом, — посмеешь вмешаться и побежишь жаловаться, клянусь, я, поручик Бестужев-Рюмин, лично позабочусь о том, чтобы ты отправился доживать свой век в Сибирь. Ты меня понял?

Угроза подействовала. Захар замолчал, будто его ударили. Он смотрел на меня широко раскрытыми, полными отчаяния глазами, но больше не произнес ни слова.

Мы выехали из ворот, оставив за спиной окаменевшего от ужаса Захара и гордо выпрямившегося Прошку. Утренний туман цеплялся за плащи, а цокот копыт по пустым улицам отдавался гулким, тревожным эхом.

Молчание длилось недолго. Первым его нарушил, конечно же, Ржевский.

— А что, господа, скисли? — зычно крикнул он, поворачиваясь в седле. — У нас славная утренняя разминка, а у вас лица, будто вам долги к оплате предъявили! Ну-ка, Марцевич, расскажи, как ты вчера на балу чуть канделябр не снёс, пытаясь изобразить полонез!

Гусары, оправившись от первоначального, не самого радостного настроения, подхватили его тон. Они начали шутить, громко смеяться, травить байки. Их бравада была напускной, но она работала — напряжение понемногу спадало, сменяясь привычной гусарской удалью.

Я не участвовал в их веселье. Я ехал молча, глядя, как на востоке небо из свинцово-серого становится перламутровым, а затем по его краю разливается робкая, кроваво-красная полоса. Рассвет.

«Может, это мой последний рассвет…» — мысль была холодной и ясной, без страха, лишь с ноткой философской тоски.

Вся моя прошлая жизнь — Москва, блог, лайфхаки, подписчики — показалась вдруг далёким, нереальным сном. Единственной реальностью был этот холодный воздух, тяжёлая сабля у бедра и шесть поединков, ждущих меня впереди.

Меланхолия схлынула так же быстро, как и нахлынула, сменившись злой, холодной решимостью.

«А, к чёрту! Ни хрена. Всех порву».

Мы прибыли к Каменной Балке. Это было унылое, зажатое между двумя пологими холмами место, усыпанное серыми валунами. Идеальная декорация для убийства. Но картина, открывшаяся нашему взору, ошеломляла.

Поляков было не шесть, а целая толпа, человек тридцать. Они вели себя не как участники дуэли, а как зрители на ярмарочном представлении. На траве, в стороне от места поединка, были разложены скатерти. Слуги суетились, расставляя бутылки с вином и корзины с закусками — настоящий пикник.

Поляки громко смеялись, отпуская издевательские шутки в нашу сторону, которые эхом разносились по балке. Они были настолько уверены в исходе, что пришли насладиться зрелищем моей смерти.

— Смотрите, прибыли! Не проспал свою казнь!

— Эй, Бестужев, ты завещание написал? Могу одолжить перо!

— Угощайтесь, господа! После первого же поединка вашему поручику понадобится подкрепиться… на том свете!

Ржевский спешился, его лицо превратилось в каменную маску. Он, как мой секундант, направился к группе поляков. Я видел, как он подошел к высокомерному шляхтичу, очевидно, секунданту первого дуэлянта, и, согласно дуэльному кодексу, ровным голосом предложил примирение.

В ответ раздался взрыв хохота.

— Примирение? — издевательски протянул поляк, смахивая с рукава несуществующую пылинку. — С этим… убийцей? Ваш поручик оскорбил честь шести благородных панов! Единственное примирение, которое его ждет, — это холодная сталь. Можете начинать, если готовы. Мы уже заждались представления.

Ржевский вернулся на нашу позицию, его лицо было мрачным.

— Они жаждут крови, граф. Примирение им не нужно.

— Так и думал, — спокойно ответил я, снимая плащ и отдавая его Марцевичу.