Нас встретил сам хозяин бала, граф Ожаровский. Важный, седовласый, с лицом, высеченным из гранита власти. Рядом с ним, сияя как дорогой бриллиант в шикарной оправе, стояла его дочь, Катажина, — прелестное создание с огромными фиалковыми глазами, в которых светились живой ум и неиссякаемый задор молодости.

Увидев Ржевского и особенно меня, она не смутилась, а наоборот — в ее взгляде вспыхнул азарт любопытства. Видимо, слухи о «гусаре-поэте» действительно распространились по всему Вильно.

— Поручик Бестужев, поручик Ржевский, — граф кивнул с вежливой, но немного сухооватой улыбкой. Будто рад нас видеть, но не очень. — Наслышан о ваших… подвигах. Весь город только о вас и говорит. Счастлив принимать героев в своем доме.

Пока Ржевский рассыпался в любезностях, пытаясь поймать взгляд Катажины, я заметил опасное движение в углу зала. Вернее, движение-то было вполне обычное. Опасность представляли его исполнители. Польская делегация, с которой мы встречались в приемной Барклай де Толли.

Они стояли плотной группой, как стая готовых к броску хищников. Мой «старый знакомый», молодой шляхтич с холодными глазами гадюки, буквально пожирал мою персону взглядом. Я мысленно окрестил его «гадом», по аналогии со змеёй.

Так вот, этот Гад отделился от своих и направился к нам. Не ко мне. Его целью был молодой корнет Марцевич, неловко топтавшийся позади. Гад «случайно» задел его плечом так, что Марцевич пошатнулся, а затем этот придурок бросил громко, нарочито, чтобы слышали в радиусе пяти метров.

— Пан гусар, будьте осторожнее! Паркет — не плацдарм, здесь сапогами не топают, как медведи в берлоге!

Марцевич вспыхнул до корней волос, кулаки сжались сами собой. Провокация была топорной — выставить нас неотесанными хамами.

Но я был начеку и не дал Марцевичу взорваться. Шагнул вперед плавно, как танцор, потом легонько прижал руку к плечу корнета, удерживая его на месте, и посмотрел на шляхтича, расплываясь самой обезоруживающей, солнечной улыбкой:

— Простите великодушно! Мои друзья так привыкли к грохоту пушек и запаху пороха, что в этом облаке изысканных ароматов, свойственных обществу, где мужественность свойственна не всем… — я сделал широкий жест, указывая на зал, — они порой теряют чувство меры и пространства. Обещаем быть учтивее, дабы не омрачать сияние столь блестящего общества! Для некоторых накрахмаленные манишки важнее иных, более значимых вещей.

Эффект превзошел ожидания. По залу прокатился сдержанный, но явный смешок. Несколько дам зааплодировали веерами, с интересом разглядывая меня. Змееглазый побагровел, как рак в кипятке, понимая, что его укол обернулся фейерверком в мою честь. Я не просто отразил атаку — я выиграл первый раунд на глазах у всего Вильно.

И тут распорядитель громогласно возвестил:

— Мазурка!

Словно по сигналу атаки, Гад ринулся к Катажине Ожаровской. Пригласить первую красавицу на главный танец вечера — это был его шанс на реванш.

Внутри у меня все сжалось в ледяной комок. Танцы. Чертова мазурка. Память тела была ненадежным союзником. Провалиться сейчас, после такого начала — верх идиотизма. Но отступать было поздно. Адреналин ударил в виски.

Я опередил поляка буквально на полшага. Поклонившись Катажине с театральным размахом, я посмотрел ей прямо в глаза, стараясь скрыть легкое смятение за маской самоиронии:

— Сударыня, должен признаться с военной прямотой: саблей я владею куда увереннее, чем ногами на этом скользком паркете. Риск отдавить ваши прелестные туфельки — огромен. Но честь пригласить вас на танец стоит любого фиаско. Позволите ли вы этому неуклюжему гусару попытаться не опозорить честь полка?

Её фиалковые глаза блеснули искренним весельем. Она рассмеялась — звонко, заразительно, заставив оглянуться соседей.

— Что ж, поручик, — ответила Катажина, грациозно протягивая мне руку. — Я приму ваше приглашение.

Змееглазый замер, будто вкопанный, в двух шагах от нас. Его лицо исказила бессильная ярость. Это было публичное, унизительное поражение. Я буквально увел у него даму из под носа.

Ржевский, стоявший рядом, еле заметно нахмурился — на его лице мелькнула тень досады, быстро скрытая привычной ухмылкой. Похоже, моего товарища расстроил тот факт, что не ему выпала честь танцевать с красавицей.

И началось… Мазурка превратилась для меня в экзамен на выживание под перекрестным огнем взглядов.

Я путал шаги самым фантастическим образом. Начало танца напоминало попытку слона встать на ходули. Я наступил Катажине на край платья — она лишь грациозно поправила складки. Я двинулся не в ту сторону, едва не столкнувшись с другой парой — выкрутился резким пируэтом, который сам не ожидал от себя, вызвав ее восхищенный вздох.

Спасало только одно: я не пытался скрыть свою неловкость. Я превратил танец в комедийное представление. Беспрерывно болтал, шутил, описывая свои мучения так красочно, что Катажина смеялась до слез, забыв о этикете.