Шрифт:
— Как чудесно выбраться на обед с моей девочкой, — сказала мама, доставая тонкую сигарету из серебряного портсигара.
Подошла другая официантка, и мама заказала две «Кровавые Мэри».
— Не рановато ли, мам?
— И ты туда же, Фрэнсис?
— О чем ты?
— Твой отец постоянно упрекает меня за каждый бокал. Если видит, конечно.
Прежде чем Фрэнки успела придумать остроумный ответ, к их столику приблизился пожилой мужчина — брыли как у бульдога, серая военная шляпа и коричневый костюм с тонким галстуком.
— Бетти, — сказал он с улыбкой. — Как всегда, в норме и в отличной форме. Моя Миллисента говорит, в этом году у тебя есть все шансы выиграть турнир.
— Миллисента мне льстит. — Мама улыбнулась. — Фрэнсис, помнишь доктора Бреннера?
— Не может быть! Фрэнсис! Уже вернулась из Флоренции?
— Флоренции?.. — Растерявшись, Фрэнки попыталась что-то сказать, как вдруг услышала громкий треск.
Летят.
Она кинулась на пол.
— Фрэнки? Фрэнки?
Что за черт?
Туман рассеялся. Она больше не во Вьетнаме. Она в обеденном зале загородного клуба растянулась на полу как дура. Рядом официантка, стоя на коленях, собирала битое стекло.
Доктор Бреннер протянул руку и помог ей подняться.
— Фрэнки? — строго сказала мама. — Как ты умудрилась упасть со стула?
Фрэнки не понимала, что случилось. Все казалось таким настоящим.
— Я… не… — Она дрожала, ее прошиб холодный пот. Она убрала волосы со лба и натянула улыбку. — Простите. Я только что из Вьетнама и…
И что?
Доктор Бреннер отпустил ее руку.
— Во Вьетнаме нет женщин, дорогая.
— Есть, сэр. Я провела там два года.
— Твой отец сказал, ты учишься за границей.
— Что? — Фрэнки повернулась к матери: — Вы совсем охренели?
Доктор Бреннер мгновенно испарился, как ветром сдуло.
Мама посмотрела вокруг, надеясь, что они не привлекли лишнего внимания.
— Сядь, Фрэнсис.
— Вы врали о том, куда я уехала?
— Твой отец решил…
— Он стыдится меня? Стыдится моей службы? И это после стольких рассказов о героях войны?
— Сядь, Фрэнсис. Не устраивай драму.
— Может, я и тебя позорю? Думаешь, это драма? Нет, мама. Драма — это когда солдата привозят в госпиталь с собственной ногой в руках. Когда…
— Фрэнсис Грэйс…
Из глаз Фрэнки хлынули слезы. Она выбежала из клуба, слыша, как люди перешептываются у нее за спиной. Скоро поползут слухи о «той самой дочери Макгратов», и это было бы даже смешно, если бы не было так больно.
Она бежала, пока не ощутила обжигающую боль в боку, остановилась, решив поймать такси.
Потребовалось только вытянуть руку. Никакой формы, никаких косых взглядов.
Такси притормозило уже через минуту, водитель опустил стекло:
— Куда?
Куда?
Казалось, что здесь, на острове, который она так любила, ей больше не было места.
Но куда еще ей податься?
— Бульвар Оушен, — сказала она со вздохом и вытерла глаза.
Ей некуда было идти.
Оказавшись дома, она вытащила листок голубой почтовой бумаги и дрожащей рукой стала писать Раю. Она хотела излить кому-то душу, облегчить свою боль.
22 марта 1969 г.
Я невозможно скучаю. Считаю дни до твоего возвращения.
Дома ужасно. Я не знаю, как быть. Родители выдумывали всякую чушь, лишь бы никто не узнал, что я служу во Вьетнаме. Настолько они меня стыдятся. Я страшно злюсь, злюсь как никогда раньше. Я в ярости. В бешенстве. Сегодня я закатила сцену в загородном клубе. Это какая-то новая ярость, я не могу ее контролировать, она пожирает меня изнутри. Может, мне просто нужно выспаться…
Все здесь так странно, все перевернуто, я еще даже не рассказала о тебе родителям. Не уверена, что им есть дело.
С нетерпением жду твоего приезда.
Я люблю тебя, Ф.Фрэнки снова проснулась на полу своей спальни, голова и горло жутко болели. Может, она кричала во сне?
Усилием воли она заставила себя подняться. От кошмаров ее трясло, она все еще злилась на родителей за предательство. Комната тонула в кромешной тьме. Сколько она спала?
В коридоре (стены обшиты дорогим деревом, украшены сверкающей латунью) пахло сигаретами и лимонным полиролем. Пряные нотки духов «Шалимар» лишь слегка приглушали этот запах.
Мама, все еще одетая для клуба, сидела в гостиной в кресле напротив камина, потягивала мартини и читала журнал «Лайф». Комнату освещала пара настольных ламп, от камина исходило приятное тепло.