Мамины таблетки помогали притупить боль. Две белые заглушали кошмары и помогали заснуть, но утром она чувствовала себя вялой и разбитой. Тогда она принимала желтых «помощников», они взбадривали — возможно, даже слишком. Вечером ей снова приходилось пить снотворное, чтобы успокоиться и заснуть. Все это превратилось в замкнутый круг, точно приливы и отливы океана за окном.

Она перестала заходить к родителям, перестала отвечать на телефонные звонки и письма подруг. Ей не хотелось слушать их ободряющие речи — так же, как никто не хотел слушать ее отчаяние.

Чтобы себя занять, она стала брать дополнительные смены. Большинство вечеров она проводила в больнице, оттягивая возвращение домой.

Как и сегодня.

Смена давным-давно кончилась, но Фрэнки, все еще в форме, стояла у кровати Мардж, старой женщины с последней стадией рака легких — страшная фаза, когда организм начинает отказывать во всем, отвергает пищу, больной перестает двигаться. Пациентка была пугающе худой, пальцы скрючены, подбородок торчит, рот приоткрыт. Дыхание напоминало предсмертный хрип, время этой женщины было на исходе, но она упрямо цеплялась за жизнь. Фрэнки знала, что сегодня ее навещала целая толпа внуков и четверо взрослых дочерей — родным сообщили, что конец близок. Сейчас часы показывали одиннадцать двадцать, посетители давно ушли, но Мардж все держалась. На окне висели разноцветные карандашные рисунки. Запах цветов перебивал больничный антисептик.

Мардж ждала сына, который не пришел с остальными. Все это знали. Муж ворчал, а дочери закатывали глаза. Все считали, что Лестер «совсем уже потерял совесть».

Фрэнки нанесла немного бальзама на сухие, бесцветные губы Мардж.

— Все ждете Лестера, да? — спросила она.

В ответ лишь тяжелый, сдавленный хрип. Фрэнки нежно взяла руки Мардж и принялась смазывать их кремом.

Дверь открылась, на пороге стоял кудрявый парень с кустистыми бакенбардами. Усы закрывали почти весь рот, на подбородке пучками торчала борода. На нем была грязная футболка «Команда Роу» и мешковатые коричневые штаны из вельвета.

Внимание Фрэнки привлекла татуировка на внутренней стороне предплечья. Белоголовый орел и надпись «Рожден летать». Она знала, что это значит. Кричащие орлы — сто первая воздушно-десантная дивизия.

Семья называла Лестера наркошей и вором, говорили, что он делает свечи в какой-то хиппи-коммуне в Орегоне. Никто ни разу не упомянул, что он ветеран.

— Лестер? — спросила Фрэнки.

Он кивнул, стоя в дверях. Вид у парня был потерянный. Может, он под кайфом. А может, просто сломлен.

Фрэнки подошла, осторожно взяла его за руку и подвела к кровати.

— Она ждет вас.

— Привет, ма. — Он медленно потянулся к матери и взял ее за руку.

Мардж громко и, кажется, облегченно вздохнула.

Фрэнки обошла кровать с другой стороны, чтобы не стоять у него над душой.

Лестер наклонился:

— Прости, ма.

— Лест, — прошептала Мардж.

Сделав последний вздох, она отошла.

— Значит, все? — Он поднял на Фрэнки глаза, полные слез.

Фрэнки кивнула.

— Она ждала вас.

Он вытер глаза и прокашлялся.

— Нужно было прийти раньше. Не знаю, что со мной не так. Я просто… черт, это все Вьетнам…

Фрэнки подошла к нему:

— Понимаю. Я из Семьдесят первого. Центральное нагорье, — сказала она. — С шестьдесят восьмого по шестьдесят девятый.

Он посмотрел на нее:

— Значит, мы оба ходячие мертвецы.

Еще до того, как Фрэнки успела ответить, он повернулся и вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Его внезапное появление и столь же внезапный уход оставили Фрэнки в смятении.

Не снимая форму и медицинские тапочки, она вышла из больницы.

Мы оба ходячие мертвецы.

Он словно увидел ее насквозь, через маску, за которой она так старательно скрывалась.

Проезжая по мосту Коронадо с включенным радио, из которого доносилась «Часть сердца моего» [46] в исполнении Дженис, Фрэнки нащупала на пассажирском сиденье плетеную сумку и вытащила баночку со снотворным.

Сама она сегодня не заснет, а оставаться в сознании и вспоминать прошлое — хуже, чем сидеть на таблетках.

На светофоре она открыла крышку и проглотила таблетку, поморщившись от вкуса.

Фрэнки припарковалась около дома и вышла из машины, слегка покачиваясь. Телефон в бунгало разрывался от звонков. Она снова не взяла трубку.

Ей нужно поесть. Когда она ела в последний раз?

Вместо этого она налила себе выпить и проглотила еще одну таблетку, надеясь, что двух хватит, чтобы пережить эту ночь. Может, сразу выпить третью? Только в этот раз.

Весной «Тони Орландо и Dawn» выпустили песню «Желтой лентой старый дуб обвяжи» [47] и напомнили Америке, что хоть война и закончилась, однако солдаты продолжают возвращаться из вьетнамского плена. Буквально за одну ночь почти все деревья страны окрасились в желтый, особенно в местах, связанных с военными, как Сан-Диего и Коронадо. Трепетание желтых лент на ветру напоминало американцам о военнопленных. Телевизор заполонили истории героев, попавших в тюрьму, а не погибших на фронте. Фрэнки не знала, куда скрыться от этих новостей, куда скрыться от воспоминаний.