Фрэнки не знала, сколько они там простояли, сбившись в кучу и перекрыв движение, но через какое-то время столь решительно начавшийся марш внезапно объявили завершенным и ветераны потянулись обратно в парк под крики — и насмешки — зрителей, так и стоявших вдоль дороги.

— Они нас не услышат, — сказала Барб. — Не помогут ни крики, ни молчание. О нас просто хотят забыть.

— Не знаю, — сказала Фрэнки. — Они выводят из Вьетнама войска. Может, что-то и получилось.

— Кстати, он классный. Твой Генри, — сказала Барб.

— Угу.

— Почему ты о нем не рассказывала? Я тебе писала о каждом парне, который только на меня посмотрел.

— Я даже составила список.

Барб толкнула ее бедром:

— Эй, ну серьезно.

— Что ж, он… веселый.

— Да, а ты у нас еще та веселушка.

— Он над этим работает.

— Любишь его?

— Мне это больше не нужно. Пережить такое снова я вряд ли смогу.

— Не всякая любовь — трагедия.

— Угу. Поэтому ты счастливая жена и мать троих ребятишек.

— Просто такая жизнь не для меня. — Барб приобняла Фрэнки. — А вот он явно тебя любит.

— С чего ты взяла?

— Мужик проехал через всю страну, чтобы привезти тебя на марш, в котором, как он сказал, ему не место. Тот еще затейник.

— Ему тридцать восемь. Он уже был женат.

— Так проблема в этом?

Фрэнки не хотелось говорить правду, но она знала, что Барб просто так не отстанет.

— Вот ведь пристала. — Она вздохнула и тихо сказала: — Дело в Рае.

— Он желал бы тебе счастья.

— Да, знаю. (Люди постоянно так говорят, но эти слова лишь усугубляли ее одиночество.) Я этим и занимаюсь. Строю свое счастье.

На следующий день марш молчания был во всех новостях. Три ветерана в инвалидных колясках попали на национальный съезд республиканцев как раз во время выступления Никсона. Они прервали его речь криками «Хватит стрелять!».

Их быстро выпроводили и передали полиции, но дело было сделано — снимки разлетелись по всем СМИ. Ветераны кричали так громко, что президенту пришлось замолчать.

Мимо бегают санитары, тащат носилки с ранеными. Кто-то кричит.

Фрэнки с криком проснулась и села, тяжело дыша.

Прошло какое-то время, прежде чем она поняла, что находится дома в Коронадо, в своей кровати, рядом со спящим Генри. Она вытянула дрожащую руку и дотронулась до него, просто чтобы убедиться, что он настоящий.

— Все хорошо? — пробормотал он сквозь сон.

— Да, — сказала Фрэнки.

Она дождалась, пока он снова заснет, и только потом убрала руку.

Выбралась из постели и прошла в гостиную. В верхнем шкафчике кухонного уголка лежали сигареты, она достала одну и закурила, стоя у раковины. В голове вертелись картинки из Вьетнама.

Это все марш.

Собравшись вместе, ветераны напомнили друг другу об их общем прошлом. О боли, утратах, смертях и стыде.

Ей не нужно думать обо всем этом. Ей нужно просто идти вперед.

Забудь, Фрэнки.

Глава двадцать седьмая

Почти четыре месяца спустя в свой выходной Фрэнки подъехала к загородному клубу Коронадо и остановилась у белого портика. К ней тут же подбежал парковщик.

— Спасибо, Майк, — сказала она, бросая ему ключи от «мустанга».

Клуб был украшен к Рождеству от носа до кормы, как говорили моряки. На каминной полке лежали гирлянды из искусственной хвои, утыканные маленькими свечками. Живая ель мерцала разноцветными гирляндами, с веток свисали игрушки в фирменном стиле гольф-клуба. Из колонок звучало «Печальное Рождество» [43] Элвиса Пресли. Без сомнения, очень скандальный выбор для клуба.

Рядом с камином стояли несколько мужчин в кримпленовых костюмах, потягивали «Кровавую Мэри».

Мама уже перебралась в столовую, где пахло ванилью и хвоей. За ее спиной была видна идеально подстриженная изумрудная лужайка. За полностью сервированным столом мама сидела абсолютно прямо. На ней было трикотажное платье с воротником-хомутом, на коротких черных волосах — шерстяная беретка, в ушах — длинные серьги.

Фрэнки села напротив.

— Прости, что опоздала.

Мама подозвала официанта и попросила два бокала шампанского.