В его прическе что-то изменилось, волосы такие же длинные, но влажный вечерний бриз распушил их. Он явно побрился прямо перед вечеринкой, на лице не было и тени щетины. Тонкое лицо обрамляли короткие бакенбарды.

— Что ты тут делаешь? — спросила она, отступая на шаг. — Сомневаюсь, что это твоя компания.

— Твоя мама и ее друзья из Лиги юниоров собирают средства на постройку нового реабилитационного центра для наркоманов и алкоголиков. Она пригласила некоторых членов правления, в том числе и меня. — Он пожал плечами и улыбнулся.

— Ты совсем не похож на члена правления чего бы то ни было. И это комплимент.

— Я выбирал между вечеринкой в этой компании и компанией неуправляемой семейки моей сестры в пригороде.

— Я бы выбрала пригород.

Генри улыбнулся.

— Ты явно никогда там не была.

Фрэнки услышала характерный свист артиллерийской мины и грохот взрыва.

— Ложись! — закричала она и упала на землю.

Тишина.

Фрэнки зажмурилась.

Она распласталась на родительском газоне. Какого хрена? Она встала на четвереньки, колени дрожали.

Кто-то запустил петарду. Наверное, бутылочную ракету. И она тут же рухнула на землю. Да что с ней не так? Она легко могла отличить петарду от артиллерийской мины.

Боже мой.

Генри присел на корточки рядом с ней и дотронулся до плеча с такой нежностью, что ей захотелось плакать.

— Уходи, — сказала она и отвернулась.

Такого с ней не было уже несколько лет, с того случая в загородном клубе.

— Я помогу.

Она позволила ему поднять себя на ноги, но все так же смотрела в землю.

— Всех этих придурков с петардами и бутылочными ракетами из Мексики нужно посадить, — сказал он.

Неужели он считает, что это нормально — бросаться на землю при звуке взрыва петарды?

— Проводишь меня домой? — спросила Фрэнки.

Она знала, что ее слова звучали как приглашение, но это было не так. Она его не хотела.

Разве что совсем чуть-чуть.

Все, чего она сейчас хотела, — не оставаться одной.

Он обнял ее за талию, чтобы она не упала.

— Моя машина…

— Давай пройдемся.

Они вышли за ворота.

Бульвар Оушен превратился в настоящий дурдом с машинами и туристами. На песчаном пляже толпились семьи, дети, студенты и военные. Все смешалось. Лай собак. Детский смех. Усталые родители, которые пытались удержать разыгравшихся детей. Совсем скоро начнут запускать фейерверки, которые контрабандой привозили из Мексики. Бутылочные ракеты. М-80. Все небо будет словно в артиллерийском огне, и звук будет соответствующий.

Фрэнки держалась поближе к Генри. Только сейчас она осознала, что забыла надеть сандалии перед выходом и заявилась на вечеринку босиком.

Фрэнки не знала, что сказать этому мужчине, который, приобняв, вел ее домой.

Наконец они дошли.

В ночной темноте маленькое серое бунгало отливало серебром. Ярко-красная дверь, белый кирпичный колодец. Она вдруг увидела его таким, какой он есть. Дом из другой эпохи, совсем из другой жизни. Дети. Собаки. Велосипеды.

От этой мысли ее пронзило печалью.

— Держу пари, ты все детство провела на пляже Коронадо. Наверное, разъезжала на велике по бульвару Оушен с разноцветными карточками в колесах. Ну что за сказка.

— Да, с братом, — тихо сказала она, повернулась и посмотрела на Генри: — Спасибо.

Он театрально поклонился:

— К вашим услугам, миледи.

Фрэнки ощутила, как в ней внезапно всколыхнулось желание. Впервые за эти годы. Ей захотелось прикосновений, тепла. Захотелось не быть одной.

— Ты женат?

— Нет. Моя жена Сюзанна умерла от рака груди семь лет назад.

Теперь она видела в нем глубокую тоску — он тоже познал утрату, познал одиночество и теперь мог разделить свое одиночество с ней.

— Сколько тебе лет? — спросила она, хотя это было совсем неважно.

— Тридцать восемь. А тебе?

— Двадцать шесть.

Он ничего не ответил, и ей это понравилось. В словах было слишком много смысла, а ей сейчас хотелось просто быть, без всякого смысла.

— Зайдешь? — тихо спросила она.

Он прекрасно все понял и молча кивнул.

Она открыла калитку, и они вошли на задний двор, который она так и не привела в порядок. В нестриженой траве проглядывали желтые проплешины. Закопченным мангалом она так ни разу и не воспользовалась, на крепкие дубовые ветви просились качели из покрышек. Двор совсем заброшен — как и ее жизнь.