Этот мужчина.

Эта его рука.

Внезапно в кабинете становится невыносимо душно, будто кто-то выключил кондиционер и запечатал окна.

Слава богу, я не из тех, кто легко краснеет, иначе сейчас бы пылала, как московский закат в ясный июльский вечер.

Откашливаюсь, отчаянно пытаясь вернуть профессиональное самообладание, которое, кажется, дало трещину.

— Что ж, сексуальная депривация как форма самонаказания — довольно распространённое явление в психологии. Ты ранее говорил, что испытывал чувство вины, когда ходил на свидание, что тебе казалось неправильным быть с другой женщиной, потому что ты всё ещё чувствовал себя женатым.

— Что само по себе полный бред, — Глеб резко качает головой, и улыбка исчезает с его лица. — Прости. За выражение. Но для меня это какая-то дичь — чувствовать подобное, когда наша сексуальная жизнь уже давно практически сошла на нет.

Ёрзаю на стуле и демонстративно открываю блокнот, находя в этом простом жесте спасительную формальность.

— Давай поговорим об этом. Ты упоминал, что твоя жена тебе изменяла. Это произошло задолго до её смерти?

Глеб усмехается, но в этой усмешке нет и тени веселья, лишь горечь.

— О какой из измен мы говорим, Марина?

У меня сжимается сердце. Холод, неприятный и липкий, пробегает по спине.

— Ох. Я… я не знала, что их было несколько.

Он отворачивается, глядя куда-то в сторону окна, за которым серый, типично московский день едва пробивается сквозь плотные шторы моего кабинета.

— Почему люди изменяют, доктор Макарова?

— Это очень объёмный вопрос, Глеб. И на него существует множество ответов.

— Расскажи мне некоторые из них. Ответы, я имею в виду.

Мы долго говорим о возможных причинах, по которым люди изменяют: проблемы с принятием обязательств, месть как способ причинить боль партнёру, эмоциональная отстранённость и пропасть между супругами, неудовлетворённые потребности — как физические, так и душевные, — низкая самооценка, даже просто угасшая любовь, когда люди становятся чужими. Перечисляю варианты, как по учебнику психиатрии, стараясь сохранять профессиональную отстранённость, хотя каждая причина отзывается во мне каким-то смутным, тревожным эхом, заставляя задуматься о собственных демонах. Когда в нашем разговоре наступает пауза, снова складываю руки на коленях.

— Что-нибудь из того, что мы обсудили, кажется тебе тем ответом, который ты ищешь?

— На самом деле, даже несколько, — он вздыхает и грустно улыбается. Эта улыбка совершенно не похожа на ту, что была в начале сеанса — игривую и дразнящую. — Но можем ли мы вернуться к этой… сексуальной депривации, о которой ты упомянула? То есть, это могло произойти и ненамеренно, неосознанно?

Качаю головой.

— Разумеется. Мы многое делаем с собой бессознательно, в качестве наказания: самосаботаж, прокрастинация, отчуждение от других. Существует множество различных видов депривации, которые могут быть актами самонаказания. Чем строже мы себя дисциплинируем, тем больше можем облегчить любое чувство вины, которое испытываем.

— Прошло почти два года. Я бы сказал, моё наказание было довольно суровым.

Сочувственно улыбаюсь и делаю короткую пометку в блокноте.

— Если я, ну, знаешь, снова… позабочусь о себе сам, — продолжает он, и лёгкий, едва заметный румянец трогает его высокие скулы, — значит ли это, что моё наказание окончено? Что я не буду чувствовать себя полным дерьмом в следующий раз, когда женщина недвусмысленно намекнёт, что я мог бы остаться на ночь?

— Не думаю, что решение твоего разума ослабить хватку в отношении твоей способности испытывать удовольствие в одиночку — это то же самое, что и разрешение твоей совести на близость с другими женщинами. Это разные уровни принятия, Глеб.

— Но достаточно ли времени прошло? Сколько вообще нужно ждать? Когда можно считать, что ты отбыл свой срок?

— Для таких вещей нет установленных сроков, Глеб. Всё очень индивидуально. Только ты сам знаешь ответ на вопрос, когда будешь готов. И никто другой.

Глеб, кажется, на мгновение задумывается над моими словами. Потом он поднимает глаза, его взгляд встречается с моим — прямой, почти наглый, и такой испытующий, что у меня перехватывает дыхание.

— А как насчёт тебя, Марина? Сколько времени тебе потребовалось, чтобы, так сказать, снова вернуться в седло после твоего развода?

Развод? Внутри всё обрывается. Сглатываю горький комок.

Выдавливаю слабую, ничего не значащую улыбку.

— Об этом я сообщу тебе как-нибудь в другой раз, Глеб.

Глеб от души смеётся. Его смех заполняет кабинет, такой неожиданно раскатистый, почти мальчишеский.

— Что ж, по крайней мере, приятно знать, что не я один такой… порочный.

Тоже улыбаюсь, но уже более искренне, поддаваясь его внезапному веселью.

— Обделённый, Глеб. А не порочный.