Салме, войдя, увидела, что сестра мечется по комнате, заламывает руки и рыдает; горе исказило ее лицо почти до неузнаваемости, голос охрип от плача.

— Все кончено, — всхлипнула Чоле. — Все кончено! Мы проиграли! Все кончено!.. Что же делать? Что будет со всеми нами?

Онаетала раскачиваться взад-вперед. Салме выглянула из окна и увидела конец всех их планов. Конец надежды, конец всех мечтаний…

— Меже была права, — прошептала Салме. — Она говорила, что условия Маджида были щедрыми, и Баргаш зря не принял их. Мы все были глупыми, безумными, а теперь…

Голос ее утонул в грохоте выстрелов, и утро, только что такое спокойное, огласилось сумасшедшим шумом. Матросы стреляли по окнам, грохот выстрелов, свист пуль были не намного громче криков мужчин и воплей перепуганных женщин.

Чоле разразилась истерическими рыданиями, а когда грохот выстрелов усилился, зажала уши и выбежала из комнаты. Но весь дом проснулся и наполнился звуками, заглушить которые было невозможно. Повсюду оказывались вопящие женщины, жмущиеся в углы или прячущиеся за шторами и драпировками. В их воплях и беспощадном грохоте винтовочных выстрелов она расслышала наконец заупокойный звон по всем своим пылким мечтам и честолюбивым устремлениям, поняла, что Баргашу остается только капитуляция. Англичане пока не стреляли из наведенных на дом пушек, но если он будет упорствовать и дальше, пустят их в ход. Как в «Марселе», разрушат крепкие каменные стены и превратят людей за ними в безобразное кровавое месиво. Здесь этого не должно случиться! Надо как-то предотвратить это. Надо убедить Баргаша, что единственный выход у него — сдаться…

Чоле бросилась к боковому окну и, высунувшись, истошно кричала, пока в окне напротив не появилось искаженное лицо брата. Свирепо сверкая глазами, Баргаш исступленно разразился потоком высокопарных слов: Нет! Он не сдастся. Смерть предпочтительней, лучше пожертвовать всеми в доме, чем капитулировать! Меже, Азиз, сторонники, слуги и рабы погибнут вместе с ним. Его подло предали, и иного выхода нет… Да, предали! Он не виноват. Ни в чем! Его подвел тот шельма белый, что продал никчемное оружие. Подвела безмозглость туземцев племени эль харт, неспособных обращаться с этим новым оружием, они думали, он сможет объяснить им все или привезет другие патроны; а потом обвиняли его в собственной глупости — сыновья обезьян и безносых матерей! Но пусть все страшатся, он еще не побежден! У него много сторонников в городе и еще больше в деревнях, они наверняка услышали стрельбу и спешат на помощь, они перебьют чужеземных моряков и свергнут Маджида. Чоле увидит!..

Слушая нелепые выкрики брата сквозь стрельбу, треск мебели, звон бьющихся ваз и зеркал, Чоле с ужасом решила, что брат обезумел, не понимает, что происходит и снова подняла крик, просила его, умоляла, голос ее звучал то рыдающе-сдавленно, то панически-пронзительно.

Может, Баргаша наконец образумили ее отчаянные просьбы. Можёт, запах дыма и запоздалое осознание, что осажденный дом легко может вспыхнуть и сгореть вместе с людьми, так или иначе, Чоле увидела, что лицо брата меняет выражение. Исступленность постепенно покидала его, оно становилось вялым, невыразительным, как у покойника, и она поняла, что добилась своего.

— Скажи им, пусть перестанут стрелять, — сдавленно произнес Баргаш. — Я сдамся… только не Маджиду Ему ни за что! Британскому консулу — или никому.

Чоле отвернулась от окна, бросилась бегом из комнаты, по коридорам, перескакивая через ящики и узлы с одеждой, отталкивая коленопреклоненных женщин, и лишь миновав последний пролет лестницы, приостановилась, чтобы сорвать плащ и вуаль с молящейся рабыни. Потом, не мешкая, пробежала через двор, мимо привратника и понеслась по улицам к британскому консульству.

Чоле знала, что нарушает все принципы арабского этикета, все правила женской скромности. Но ей, как и Баргашу, лучше было унизиться до просьбы о помощи и посредничестве у чужеземца, чем заискивать перед Маджидом. За спиной ее сквозь выстрелы слышались крики. «Аман! Аман!» (пощады), и она поняла, что раздаются они из дома Баргаша. Видимо, слуги просили матросов прекратить стрельбу. Остановилась на пустынной улице и услышала, как стрельба прекратилась. Утро внезапно стало удивительно тихим.

Все кончено, подумала Чоле. Мы проиграли… Побежала снова, но теперь уже медленней: слезы слепили ее. Когда принцессу проводили к британскому консулу, она рыдала так неудержимо, что смущенный холостяк добрых пять минут не мог ничего от нее добиться.

Полковник Джордж Эдвардс, невысокий и худощавый в ярком солнечном свете, проворно подошел к резной, пробитой пулями двери дома Баргаша и властно постучал тростью. Она наконец со скрипом отворилась, Баргаш вышел плача, и вручил консулу свою саблю.

Дэн с матросами отвели побежденного мятежника ко дворцу и, передав его султанской страже, вернулись на корабль. А когда «Нарцисс» подошел к якорной стоянке, лейтенант увидел «Фурию» и понял, что капитан Рори возвратился, но от усталости ему было не до Фроста.

Он глянул на шхуну, стоящую между двухмачтовой арабской дау и ярко раскрашенной багла с Кача, и вскользь подумал, каким же делом занимался ее владелец к северу от Момбасы. У лейтенанта не было сомнений, что темным, и что груз, который Рори Фрост доставил или собирается доставить на берег, при проверке окажется совершенно невинным. Тем не менее, при обычных обстоятельствах он бы устроил проверку. Но теперь был совершенно равнодушен к делам «Фурии», законным или нет, и к ее капитану. В сущности, и ко всему на свете. Дурное самочувствие и настроение наводили его на мысль, что жизнь скучная, безотрадная штука; рука сильно болела, так как он отказался носить ее на перевязи и утром сошел на берег, сунув ее в слишком тесный для повязки рукав.