Дэн вздрогнул, словно она его ударила, но ничего не ответил. Он лишь смотрел на нее и молчал. Кресси услышала тиканье карманных золотых часов на столе и легкий плеск воды.

Он не собирался отвечать ей, но молчание его было отказом, и теперь не только щеки, но, казалось, все тело ее горело от стыда. Она обратилась к нему с личной просьбой, а он отказал. Значит, не любит ее. Может, никогда и не любил, просто ей так казалось. Казалось, что она при желании может вертеть им, как захочет, заставить его исполнить любую просьбу, потому что просит она, Крессида Холлис.

Кресси плотно сжала ладони, дрожа от обиды и унижения, сдерживая гневные слезы, блестящие в ее глазах, и ломким, напряженным голосом заговорила:

— Видимо, не стоит просить тебя об одолжении. Англичане любят помыкать людьми и вмешиваться в чужие дела. И навязывать свою волю другим странам, и присылать канонерки для расправы с несогласными. Ты, не раздумывая, открыл огонь по сотням беззащитных людей, которые не сделали тебе ничего плохого. Ты просто повиновался приказу и убивал их. И завтра сделаешь то же самое, хотя в доме есть женщины — Меже, ее служанки и двенадцатилетний мальчик. Но тебя это не остановит, так ведь? Ты убьешь их со спокойной совестью. Просто потому, что тебе так приказано. Ты ничем не лучше палача, и надеюсь, я больше никогда тебя не увижу!

Она натянула капюшон на кудри, и Дэн сказал ничего не выражающим голосом:

— Я отправлю кого-нибудь проводить тебя домой.

— Не нужно, спасибо.

Дэн издал невеселый смешок.

— Тебе потребуется шлюпка, если не собираешься добираться до берега вплавь.

Он с заметным усилием встал, при этом халат слегка распахнулся, и Кресси впервые увидела, что его левая рука на перевязи. Сердце у девушки замерло, и она, задыхаясь, сказала:

— Ты ранен? Как это… тебя что… ранили в бою?

— Да, — ответил Дэн. — Те самые несчастные «беззащитные существа», о которых ты так печешься. И, поскольку, видимо, их враги являются твоими врагами, тебя, наверное, утешит сообщение, что я не единственный, так как они ухитрились убить или ранить больше шести-десяти атакующих.

Он прошел мимо нее, распахнул дверь каюты, послал за Уилсоном и поручил доставить мисс Холлис в отцовский дом.

Шлюпка, в которой Кресси плыла к берегу, разминулась с яликом британского консула. Матрос, принесший письмо полковника Эдвардса в каюту лейтенанту Ларримору, нашел командира корабля сидящим в сгущающихся сумерках, опустив голову к столу и спрятав лицо в локтевом сгибе правой руки.

Когда бледный, ясный свет засиял над зеленым островом и спокойным морем, с минарета мечети раздался голос муэдзина, призывающий правоверных к молитве, и по всему городу добрые мусульмане поднялись с постелей, встали лицом к Мекке и покорно забормотали: «Вот я откликаюсь на твой призыв, о Аллах…».

Чоле поднялась тоже, но после молитв не вернулась в постель, зная, что сон к ней не придет, как и в две предыдущие ночи. Она видела из окна унизительный прием и постыдный уход посланника. А когда на другой вечер Меже, высунувшись из окна, шепотом поведала ей подробности визита, уверилась, что Баргаш правильно поступил, отвергнув такое предложение, поскольку оно исходило от человека, не чувствующего себя победителем, а трусливого и надеющегося добиться красивыми словами того, чего не смог силой.

Дух Чоле, укрепленный этим убеждением, воспарил снова, и сеида, лихорадочно думала, строила планы для Баргаша, не допуская даже мысли о неудаче. Ей по-прежнему казалось немыслимым, что брат, с которым она ссорилась, которого ненавидит, одержит вверх над братом, которого она любит. Надежда есть всегда — это подтвердила неудачная миссия Суда. Какой-то выход есть. Должен быть! Какой-то поворот судьбы, который превратит поражение в победу.

Чоле металась, ворочалась и наконец погрузилась в тяжелое забытье, а через два часа на рассвете ее разбудили служанки. Однако, помолясь, она подошла к окну, выходящему на гавань, прижалась к подоконнику и вдохнула свежий утренний воздух с надеждой, что день принесет разрешение сложным проблемам, не дававшим ей покоя всю ночь.

Море на рассвете было опаловым, в гавани стояло много судов, чуть качающихся на легкой зыби, они казались плоскими, как силуэты, вырезанные из темной бумаги и приклеенные на зеркало. Дау, мтеле, бателы, фелуки, бриги дремали на собственных отражениях. Позади них, между тремя крохотными островками, прикрывающими вход в бухту, одинокая шхуна под кливером и стакселем медленно приближалась к берегу. Чоле несколько секунд бесцельно смотрела на неё, а потом, узнав, нахмурилась. Владелец «Фурии» — друг Маджида, следовательно враг им, и она пожалела, что возвращается он именно сейчас, у них и без того немало врагов, появление еще одного — дурное предзнаменование. При этой суеверной мысли она чуть вздрогнула и, быстро отвернувшись, увидела «Нарцисс»…

Удивительно, что она не заметила его раньше, он стоял близко к берегу, прямо против дома Баргаша, пушки его были наведены на запертые двери и закрытые ставнями окна, от него отходила шлюпка, полная вооруженных матросов. Чоле, ничего не понимая, смотрела, как матросы сходят на берег, потом от них отделился офицер и пошел к воротам. Султанские белуджи расступились, пропуская его. Потом она услышала, как ом призывает Баргаша сдаться. И лишь тут поняла, что произошло. Маджид попросил англичан арестовать брата, и теперь все окончательно потеряно.