Она даже не оглядывается, чтобы посмотреть, есть ли я рядом, а просто исчезает в развалинах.

— Вот черт… — бормочу я про себя, топая за ней.

Рука на локте останавливает меня. Я удивленно поворачиваюсь и вижу, что Мелли смотрит на меня проникновенными голубыми глазами.

— Ты не хочешь присоединиться к нам? — спрашивает она.

Судя по ее голосу и взгляду, ей неинтересно делиться мыслями о правде в искусстве. К сожалению, то, что она предлагает, - это не то, что мне нужно. Я качаю головой.

— Может быть, позже, красавица, — говорю я ей.

Она кивает, ободренная этим проблеском надежды, и ее рука опускается с моего локтя. Я оборачиваюсь и сдерживаю проклятие. Анаис исчезла.

Руины расползаются, но она не может ускользнуть от меня навсегда. Я шагаю в ту сторону, откуда она ушла, и погружаюсь в лабиринт обвалившегося камня.

Внутри замка гораздо темнее. Мох и плющ ползут по поверхности камня, от которого исходит глубокий холод, почти как дыхание. Ночь уже наступила, и по холмам, на которые мы поднимались раньше, как призраки, ползут нити тумана, закрадываясь за углы стен и колонн.

Призрачнее всех - Анаис. Несколько раз мне кажется, что я вижу ее в углу зрения, но, повернувшись, вижу ветви дерева, пробивающиеся сквозь пустые рамы окон. Иной раз мне кажется, что я уловил намек на ее запах - нежные духи сирени и слабый химический запах, похожий на семена кунжута, - и, следуя за ней по коридору, я оказываюсь в тупике.

Я уже собирался сдаться, когда обнаружил ряд каменных ступеней, ведущих в сторону от замка и вниз с холма сквозь деревья. Следуя по ступеням, я спускаюсь в небольшую рощу. Там, среди перекрученных стволов деревьев и путаницы колючек, стоит маленькая часовенка. На каменном выступе у подножия небольшой статуи Иисуса горят свечи.

Я приостанавливаюсь и смотрю на часовню. Она настолько мала, что в ней может поместиться только ребенок, но статуя выкрашена яркой свежей краской, и большинство свечей горят. Может быть, это крошечное, изолированное место поклонения и находится в глуши, но оно не заброшено и не забыто. Достав из сумки фотоаппарат, я делаю несколько снимков часовни.

Закончив, я оборачиваюсь и чуть не выпрыгиваю из кожи.

— Putain de merde! 24

Опираясь на огромный ствол поваленного дуба, Анаис сидит, как странная, зловещая статуя, в гнезде листьев и теней. На ней синие джинсы, кремовый джемпер и небесно-голубая шерстяная шапка. На ее согнутых ногах лежит этюдник, а в руке она держит карандаш.

Хотя мое сердце уже выпрыгнуло из груди, она выглядит совершенно спокойной.

— Я не думала, что ты религиозный человек, — говорит она.

В ее тоне нет насмешки. Как обычно, он слегка мечтательный. Но в ее голосе есть нотка веселья. Нахмурившись, я придвигаюсь ближе к ней.

— А я им не являюсь.

Она пожимает плечами, как будто ее не нужно убеждать, потому что ей все равно, и возвращается к своему рисунку. Я делаю шаг прямо перед стволом дерева, на котором она сидит, почти закрывая пространство между нами.

— Ты меня избегаешь?

Она поднимает глаза. — Нет. А что?

Потому что тебя нигде нет. Потому что ты, похоже, не хочешь провести ни секунды в моем обществе.

Мои мысли звучат так громко, что я почти боюсь, что она их услышит.

Теперь я думаю о том, что Анаис, похоже, вообще не хочет проводить время с кем-либо. Если не считать того вечера, когда она пришла в клуб с Каяной Килберн и другими, я никогда не видел, чтобы она проводила время с кем-то в Спиркресте. Я никогда не видел ее с однокурсниками или на вечеринках в кампусе.

Как кто-то может быть счастлив при такой жизни? Неужели ей не бывает одиноко? Одиночество в окружении людей - это хуже, чем одиночество, это одна из самых страшных вещей, которые я могу себе представить. И, тем не менее, похоже, что это ее нисколько не беспокоит.

— В какой же момент ты собиралась работать над этим дурацким заданием? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами. — Когда захочешь.

— Сейчас.

— Хорошо, почему бы и нет? — Она протягивает мне свой этюдник. — Я рисую часовню, которую ты только что сфотографировал. Мы можем сравнить работы, если хочешь.

— А что тут сравнивать? — Я ухмыляюсь. — Задание - "Истина" - фотография всегда будет точнее, чем рисунок. Даже если это дебаты, а не конкурс, фотография все равно наиболее правдива - так будет всегда.

— Задание - "Алетейя", — говорит она. — Не совсем то же самое, что "Истина".

Значит, она пила "крутую кислоту" Уэстона? Художники такие претенциозные. Хотя я не знаю, почему это должно меня удивлять: Анаис - наследница миллиардера в поношенных кроссовках и уродливой одежде, считающая себя не принадлежащей к буржуазии, которую она так открыто презирает.