Рейес вздохнул, стараясь не злиться. Величайшей на свете глупостью было оставить человечество на попечение Конклава. Даже обыкновенное, бытовое поведение Воина было невыносимо. Что же за дичь они творили там, в открытом космосе, где их некому было контролировать?

Детина со стальными глазами и чужеродной искрой внутри был холоден и пуст, не испытывая ни угрызений совести по поводу содеянного, ни сожалений об упущенных возможностях. Какое счастье, что минувшие с Века Вне полтысячелетия прошли мимо Рейеса в прекрасном забвении, позволив ему ничего этого не видеть. Какое несчастье, что люди были брошены им, отданы на поруки вот этого.

— Я абсолютно уверен, я увидел здесь всё то, что требовалось для общего понимания ситуации. Мы возвращаемся на Семь Миров.

— Можно уведомить Конклав о вашем прибытии?

— Мне это кажется несколько преждевременным. К тому же, Конклаву сейчас не до торжественных приёмов. Воины должны оставаться на своих постах до дальнейших указаний.

— Апро.

И вышел. Рейесу разом стало как-то легче.

Всё-таки это слишком, вот так наблюдать, как впустую расходуется самый невосполнимый ресурс на свете — секунды, минуты, часы. Для избранных время было и вовсе критически важным мерилом всего сущего. Сродни квантово-механическим кволам, Воины жили в «медленном времени», воспринимая окружающее пространство подобно иному ценителю террианских древностей, рассматривающему стрекозу, запечатанную в янтаре. То, что для человеческого сознания казалось лишь мгновением, для носителей плазмоидной искры могло тянуться фактически бесконечно. Тысячи субъективных лет, доступные для изучения фактологии, подготовки теоретической базы и принятия итогового решения. Тысячи лет, проведённые в размышлениях, без отвлечения на бытовую суету и физиологические потребности смертного носителя. Приложены невероятные интеллектуальные усилия, и всё зря.

Рейес не до конца понимал истинную суть собственных сожалений, как наверное, не понял бы их и сам Воин. Эмоция приходила к Рейесу как будто извне, как данность, спущенная ему сверху, из того плана бытия, который до сих пор оставался ему недоступен, несмотря на все вспышки воспоминаний и три года, прошедшие наедине со своим новым-старым «я». Ему по-прежнему не удавалось смириться с преждевременным завершением его, Рейеса, прежней жизни, вместо которой покуда так и не представилось случая лицезреть ту, новую, странную и страшную, если не считать обрывочных видений и вот, снедавшего его тяжкого сожаления.

А сожалеть было о чём.

Конклав, оставленный Соратниками приглядывать за человечеством, решал свои задачи с эффективностью парового молота. Инструмент, успешно реализующий стратегию выживания после Века Вне, был бесполезен в деле исправления чужих ошибок. Воины не годились ни в тюремщики, коими поневоле оказались спустя пять сотен лет на посту, ни в лидеры, годные повести цивилизацию вперёд и вверх, туда, куда она из последних сил стремилась.

Финнеанский мятеж не был способом выбраться из цивилизационного тупика, он стал лишь очередным страшным знамением неизбежного. Как они могли так поступить с собственным народом, бросить его на растерзание космосу, оставить его наедине с ужасами вечной ночи, покинуть его, удалившись в пустынь благостного одиночества, замаливать грехи вдали от содеянного.

Хотя нет. Рейес с трудом ворочал в голове глыбы тяжких и смутных воспоминаний. Его нашли и вернули к жизни на Старой Терре, куда уж ближе. Трудиться панбиологом, в буквальном смысле по крупицам, по обрывкам дээнка восстанавливая некогда утраченное. Если его вообще возможно было восстановить. Убитая ими Мать мертва, вместо неё почивает с тех пор ледяная Матушка. Забытые имена, оставшиеся без некогда вложенного в них смысла, поскольку давно умерли те, кто этот смысл вообще мог упомнить.

Тогда зачем? Всё это — зачем? Только лишь в пустой попытке самооправдаться, загладить вину, суть которой уже и сам не очень улавливаешь?

Или шанс на исправление всё-таки оставался?

Рейес с натужным кряхтением потянулся к сенсорной панели — в прошлом ему приходилось неоднократно удивляться отсутствию у себя следовой начинки, но даже теперь, зная правильный ответ, он продолжал каждый раз сам себе под нос недовольно ворчать про бытовые неудобства, ежеминутно преследующие невольного луддита.

— Генерал, как там ваши пассажиры?

Крошечный Даффи в углу эрвэпанели послушно навострил уши, прислушиваясь. Удивительно всё-таки, насколько маршал межпланетной журидикатуры внешне не соответствовал занимаемой им служебной позиции. С другой стороны, сливаться с фоном он вместе со своей бригадой умел превосходно. Где хочешь сойдёт за своего.

— Да вроде общаются.

— Хорошо. Из-за Преграды что-то слышно?

— Связь всё ещё неустойчива, хотя майор Томлин не оставляет попыток сфокусировать нейтринный поток, но на текущий момент декогеренция составляет пару десятков лет, проще уже дождаться, когда Преграда совершенно ослабнет.

— Ясно. По коммандеру Тайрену и его гостьям зонды что-нибудь сумели дополнительное обнаружить?

— Негатив. Их шлюпка спроецировалась внутри Преграды, и мы по-прежнему понятия не имеем, как им это удалось, и тем более нам не удалось рассчитать, откуда они прыгнули. Во всяком случае это был активный прыжок, никаких следов заморозки, все саркофаги должны быть целы. А можно вопрос?

Ох уж этот Даффи с его вопросами.

— Валяйте.

— Откуда вам стало известно, что они там вообще появятся? Я же не дурак, ваш интерес к Преграде связан не с фокусом, а с эффектором Превиос и посланником ирнов. Иначе вы бы так просто не отпустили доктора Ламарка после возвращения из-за ворот Танно. Да и ирны снялись с якорей не просто так.

— Формально их принудили убраться переговорщики Семи Миров.

Даффи как всегда неблагозвучно заржал.

— Ну да, я не верю в совпадения. И всё-таки, в чём тут ваш интерес?