— Вот как? И что же он сказал вам? — заинтересовалась Арианна, присев рядом.

— Я не раз пытался припомнить его слова, — продолжал солдат, глядя на церковный свод. — Он говорил примерно так: «Солдаты, вы раздеты и плохо питаетесь. Правительство многое вам должно, но ничего не может дать. Терпение и мужество, какое вы проявляете на этих крутых горных склонах, достойны восхищения, но они не приносят вам ни славы, ни хлеба, ни блеска. Я же, напротив, пришел повести вас в самые плодородные долины на свете! Богатые провинции, большие города окажутся под вашей властью. Там обретете честь, славу и богатство. Освободители Италии, неужели у вас не хватит на такое мужества и упорства?» Разве не замечательная речь, синьора? — спросил он, глядя на Арианну и ожидая ее одобрения или даже восторга.

Она посмотрела на него со слабой улыбкой:

— Он действительно так и сказал?

— Да, да! Может, я что-то и позабыл, но смысл такой: он пришел повести нас к славе.

— Впечатляют его слова о плодородных долинах. И в самом деле красиво говорит ваш Наполеон. И первой такой долиной оказался Милан. Я жила в Милане, когда вы пожаловали туда. А вам не кажется, что ваш Наполеон должен был для начала хотя бы обуть вас, прежде чем направить в поход?

— Да, это так. Он и сам говорил, что мы плохо снаряжены, но не по его вине. Это Директория не присылала нам одежду, продукты и достаточно оружия. А что он мог сделать?

— Понимаю, — сказала она, — но вы-то почему пошли за ним? Не из-за этой же его речи, надо полагать?

— Я пошел за ним, чтобы принести миру свободу, равенство и братство.

— И грабежи, — добавила она, правда, тут же пожалела, что выразилась так. Не следовало огорчать мальчика, лишать его иллюзий, он ведь такой бледный и измученный.

— Что вы сказали, синьора? А, грабежи! Да, это верно, генералу было известно, что, пока мы продвигаемся вперед, арьергард грабит дома. И он приказал расстрелять нескольких человек, и потом все французы вели себя безупречно.

— Ну ладно, хватит разговаривать, — сказала она, вставая. — Вам надо отдохнуть. Скоро вам принесут поесть, а пока постарайтесь уснуть. Мне же надо идти к моему ребенку.

Он протянул ей свою бледную открытую ладонь, и она взяла ее.

— Спасибо, синьора, спасибо, что вернули меня к жизни.

Она вышла из церкви на площадь, еще ярко светило солнце, хотя день уже клонился к вечеру. Осмотрелась, ей ни с кем не хотелось видеться сейчас, разговор с больным мальчиком расстроил ее. Она не испытывала к нему ни злости, ни жалости, а только нежность за его наивные иллюзии, за идеалы, которые уже растоптаны, распроданы правителями Франции.

Наполеон жаждал славы. В своей стратегии он брал за образец великих полководцев прошлого. Он хотел пройти по следам Александра Македонского, Ганнибала, она уверена в этом. Прав был Джулио, идеалы Просвещения растоптали такие люди, как Баррас, — бесчестные, жадные, завистливые, действовавшие от имени революции, от имени Наполеона. Растоптали все ценности, даже те, на которые в прошлом не смел посягать ни один солдат.

Она взглянула на холм, там за крестьянскими домами лежал лес, окружавший ее дом и словно звавший к себе яркой зеленью. И она пошла туда, но, подойдя к деревьям, в растерянности остановилась. Зачем же она идет, подумала она, ведь это безумие — возвращаться на пепелище и заново переживать обрушившееся на нее горе. И все-таки нужно идти. Надо пойти и посмотреть, не осталось ли что-нибудь на вилле «Летиция». Больше уже никогда у нее не найдется сил сделать такое.

Она медленно прошла в тень под каштанами. И сразу же почувствовала прохладу. Сколько раз прежде гуляла она по этому лесу! Как любила его тенистый покой, лишь иногда нарушаемый гомоном птиц! Особенно нравилось пение дроздов, оно всегда было на такой высокой ноте, такое праздничное.

Придерживая платье, направилась вверх по холму. Она пройдет лугом, сократит дорогу. Трава подросла, и уже не осталось следов от копыт лошадей тех бандитов, что уничтожили ее дом. Она остановилась перевести дыхание. Природа умнее человека, она быстро стирает нанесенную ей обиду. Вот так должны поступать и люди, только так, а не иначе, тогда не дошли бы до смертельной ненависти, до войн, до бесчестья.

Она сделала еще несколько шагов, то и дело останавливаясь и рассматривая деревья, вспоминая, как прогуливалась тут когда-то вместе с Джулио! Теперь она смотрела вокруг не так радостно, как прежде, желая понять, изменилось ли что-нибудь. Вот тут, где тропинка сворачивала и прежде росли эти кусты, всё по-прежнему. Лес выглядел буйным, цветущим, как всегда, в разгар лета, чудесный лес!

Она потеряла все, но у нее осталась земля — земля, которую она так ненавидела в молодости, потому что ее отец обрабатывал небольшой участок, накрепко привязанный к нему. А она готова была отказаться от этой земли, отбросить ее, словно старую тряпку, лишь бы уехать с острова, переплыть пролив, выбраться на континент, повидать мир. Только бы покинуть родные места, казавшиеся ей ссылкой, проклятьем. Тогда она ненавидела землю. Теперь же земля стала ей дорога.

И покинуть этот луг и этот лес, эти полянки с журчащими ручьями, эти огромные платаны, буковые деревья и рябины было бы для нее мучительно. Она понимала, что вилла «Летиция» уже глубоко вошла в ее жизнь, пустила крепкие корни. Как мудр был Джулио и как хорошо он знал ее! Он вложил много средств в убранство «Летиции», в благоустройство огромного парка. Более того, весь холм по существу он превратил в необъятный парк. А дальше Джулио собирался построить у подножия холма длинную террасу, которая протянулась бы к самому озеру. Там можно было бы летом устраивать праздничные встречи с друзьями…